Ксения Лученко
На прошлой неделе на Republic вышел текст Сергея Ерженкова «Вместо некролога», в котором автор в том числе раскритиковал политику многих эмигрантских медиа. Ксения Лученко в традиционной рубрике «Воскресная проповедь» вступается за журналистов в изгнании, рассказывая, чем и как живут независимые редакции и партийные издания, а также объясняя, почему медиасрачи — это не симптом разложения, а признак демократии.
«Когда-нибудь я все-таки открою шиномонтаж»
Журналисты, уехавшие из России после начала большой войны и разбросанные по разным странам и городам, иногда встречаются большим или небольшим составом — на профессиональных конференциях или по дружеским поводам, таким, как дни рождения или свадьбы (бывает и такое). И помимо содержания этих встреч — переговоров, выступлений, дискуссий, съемок или выпивания, — есть эмоциональный фон, ощущение общности: мы здесь все в большой командировке, мы оказались не дома, на съемных квартирах, без устойчивых документов, многие с уголовными делами или в «иноагентском» статусе, потому что у нас есть дело. Звучит слишком романтически, но тем не менее это так. Ни один сколько-нибудь нормальный человек не будет заниматься журналистикой на русском языке в эмиграции в 2026 году, если у него нет веры в свое дело и верности профессии (это не спасает от депрессий, выгорания, тревожного расстройства, конфликтов, ссор, предательств и отчаянья, даже иногда способствует).
Выгоднее и спокойнее заняться чем-нибудь другим, что приводит к пресловутой «интеграции», — финансовое положение и work-life balance точно будут устойчивее, даже если заниматься мелким ремонтом, продавать косметику через инстаграм** или идти переучиваться (в Германии, например, можно за счет государства получить среднее специальное образование в любом возрасте и почти по любой специальности). Как любит приговаривать одна медиаменеджерка, «когда-нибудь я все-таки открою шиномонтаж». Но эти сотни, а по некоторым подсчетам от 1500 до 2000 человек, сделали выбор: не отворачиваться от войны и репрессий, собирать свидетельства, искать доказательства, расследовать и фиксировать правду. Доставлять эту правду через все блокировки людям в России, кричать о ней на Западе, пробивая стеклянные стены языковых и культурных различий. Это тяжелая работа. Которая гораздо менее социально одобряема, чем работа врачей или юристов, и гораздо хуже оплачивается.
Кто платит?
Качественные медиа на русском языке сегодня не могут быть самоокупаемыми и тем более — прибыльными. В Европе и Америке эта проблема более или менее успешно решается за счет принципиально другого подхода к медиапотреблению: многие читатели, и не только старшего поколения, до сих пор покупают бумажные газеты и журналы, большая часть сайтов изданий находятся за пейволлом, и подписки приносят существенную прибыль, рекламные модели меняются, но все-таки работают. Почти все медиа российского происхождения в изгнании не могут себе позволить ничего из этого списка, во всяком случае — настолько, чтобы полностью себя содержать, хотя бы выходить в ноль. При этом «Медуза»*** и «Эхо»*** запустили свои издательства и сети книжных продаж, разные медиа проводят краудфандинговые кампании, продают мерч или свои vpn-сервисы, создают комьюнити с платным членством (например, клуб The Bell*) или делают отдельные платные продукты, такие, как рассылки. Существует и небольшой рынок рекламы, направленной на эмигрантскую целевую аудиторию. Но все эти доходы, на обеспечение которых уходит большой редакционный ресурс, в среднем покрывают не больше половины бюджета, а обычно — от четверти до трети. Остальное составляют разные гранты.
В редких случаях это один грантодатель, чаще всего — комбинация разных источников. Это могут быть государственные европейские или американские фонды, общественные организации, крупные частные фонды с историей, разнообразные частные эндаументы, небольшие инициативы, предоставляющие стипендии конкретным авторам, и так далее. В западных странах есть большая традиция поддержки качественных медиа как ценности, исходя из понимания права на информацию и свободы слова как части базовых прав и свобод, которые нуждаются в защите. В последние годы к этому добавилась идея противостояния дезинформации.
Представления о том, что грантодатели как-то «заказывают музыку», то есть, вмешиваются в редакционную политику, инструктируют главредов или выставляют какие-то условия по содержанию материалов, как это преподносит российская пропаганда и злопыхатели в соцсетях, довольно комично и совершенно не соответствует действительности. Чаще всего в отчетности фигурируют исключительно количественные kpi — число выпущенных публикаций, охваты, просмотры, цитирование. Для принятия решения о финансировании проекта и объеме гранта обычно нужно продемонстрировать его общественную значимость и устойчивость — грантодатели предпочитают софинансировать, а не содержать целиком. При этом бизнес российского происхождения не признает финансирование русскоязычных медиа сферой своей ответственности: иногда случается разовая помощь, но в целом предприниматели, сменившие российские паспорта на менее токсичные, равнодушны к судьбе независимой журналистики.
В первой половине 2026-го ни одно русскоязычное медиа в изгнании, каким бы крупным и с виду благополучным оно ни было, не чувствует себя уверенным в смысле финансовых перспектив. Кризис, который начался с закрытием программ USAID, не закончился, а даже набирает силу, учитывая общий контекст мировой экономики. Некоторые эксперты считают, что 2027 год переживут только несколько самых крупных изданий, остальным придется либо в них вливаться с потерей кадров и автономии, либо закрыться.