Закрашивание граффити с изображением Алексея Навального. Фото: Александр Демьянчук/ТАСС
Одним из главных ньюсмейкеров недели стал ФБК — сначала ведущая «Популярной политики»* Ирина Аллеман*, уволившись, дала интервью «Медузе»*** о токсичных отношениях в коллективе, затем бывший директор ФБК Иван Жданов* дал большое интервью Ирине Шихман*, в котором заявил, что ФБК отошел от принципа «не врать и не воровать». Действующие сотрудники Фонда, в том числе Юлия Навальная, ответили бывшим на страницах других независимых изданий. Наконец, вчера вышло интервью Юрия Дудя* с экс-исполнительным директором ФБК Владимиром Ашурковым. Если раньше новостными поводами становились расследования ФБК, то теперь — скандалы вокруг этой организации. О печальной закономерности такого финала размышляет журналист Сергей Ерженков.
Между тюрьмой и отменой
Моральный катехизис антивоенной эмиграции оформился почти сразу: там — государственная плесень, здесь — воздух свободы; там — строевой шаг, здесь — право на собственную интонацию. Этот набор противопоставлений повторялся почти автоматически, как символ веры человека с «хорошим лицом».
Однако очень скоро выяснилось: свобода осталась где-то на паспортном контроле — в пластиковом лотке рядом с ремнем и телефоном. Эмигрантская среда начала воспроизводить ровно те механизмы, против которых еще вчера сама выступала. Только вместо государства появился круг своих, вместо «темников», спущенных из АП, — редакционный чат, вместо Мещанских судов — суды фейсбучные, где люди с правильными аватарками выносят свои очень суровые приговоры. И вот Иван Жданов, теперь уже бывший директор ФБК, говорит, что «если мы будем держаться каждый за свое кресло, то получится Путин». Оказывается, чтобы прозреть и увидеть систему снаружи, иногда нужно из нее выпасть или, пользуясь лексиконом самого ФБК, «выйти во внешний контур». Не думаю, что, если бы Жданов сохранил свою должность, нас бы взяли в свидетели таких откровений. Потому что в эмигрантской среде истина слишком часто оказывается зависимой не от наблюдений и фактов, а от личного положения внутри иерархии.
Алексей Навальный и Иван Жданов. Фото: Евгений Фельдман / Кампания Навального
Журналист больше не может быть просто журналистом. Чтобы побороть фрустрацию и почувствовать себя защищенным, он обязан выбрать лагерь и примкнуть к нему — либо ФБК, либо Free Russia**, либо Ходорковский*. Не присягнул — остаешься без работы, без эфиров, без рукопожатности, без пайка и соцпакета. Выпадаешь из пищевой цепочки и пойдешь собирать посылки на амазоновский склад.
С художниками и людьми искусства произошла ровно та же история. Оказалось, что свобода самовыражения существует ровно до первого несовпадения с кураторской методичкой. Попробуй, например, сказать вслух что-нибудь не вполне каноническое про Палестину — и моментально обнаружишь, что твое искусство стало неактуальным. Куратор перестанет отвечать на письма, а галерея навсегда закроет перед тобой двери. Тебя не сажают в тюрьму и на бутылку — тебя просто вынимают из культурного оборота.
Свободный эмигрант, не желающий становиться частью повестки, оказывается зажат между двумя жерновами. С одной стороны ему грозит кулаком родное государство, а с другой — тусовка, которая еще вчера клялась, что свобода самовыражения и свобода вообще — самое ценное, что у нас есть. Там российское государство угрожало посадить в тюрьму, здесь Катя Марголис* угрожает затаскать по судам и отменить.
Разумеется, если выбирать между российской тюрьмой и эмигрантской отменой, вопроса, что предпочтительнее, вообще не стоит. Но угнетает сам факт того, что нужно делать такой выбор. Это как загадка про пики точеные: с какой стороны к ней ни подступись — упрешься в один и тот же механизм принуждения, только с разной степенью жестокости.
Бывшие сотрудники эмигрантских медиа, оказавшиеся в конфликте с руководством и лишившиеся должностей, обычно довольно резко описывают внутреннюю кухню таких редакций (свежайший пример — интервью Ирины Аллеман «Медузе»). Причем речь идет не столько о личных обидах, хотя и о них, несомненно, тоже, — сколько о попытке задним числом проговорить и отрефлексировать устройство среды, в которой они сами долго находились.
Ирина Аллеман
В этих рассказах редакции перестают выглядеть как институции с процедурами, регламентами и хоть какой-то внятной системой правил. Они устроены иначе, по другой логике, куда более древней — не институциональной, а понятийной. Так функционируют ОПГ, гаремы, женсоветы, в которых решения принимаются не через должность, а через близость к нужному телу, через непотизм, кумовство, тусовочные зависимости и негласные обязательства, о которых все знают, но молчат. Редакционная политика в такой логике оказывается производной не от профессиональных критериев, а от личных симпатий и антипатий главного редактора и устойчивости внутрицеховых коалиций.
Кого-то смутит сравнение с ОПГ. Ну а как иначе прокомментировать пост Юлии Навальной, из которого мы узнали, что Иван Жданов, будучи формально директором, был лишь номиналом, и решение об его увольнении может принять человек без должности — кто-то вроде «смотрящего»?
Перепроизводство элит
Уходя, Жданов назвал несменяемость власти главной причиной кризиса ФБК. Петр Турчин, основатель научной школы клиодинамики, предложил модель, в которой подобные процессы имеют почти математическую регулярность. Его анализ исторических обществ за последние 10 000 лет показывает цикличность развития, включающую две фазы — интегративную и дезинтегративную. Поводом для перехода к дезинтеграции чаще всего становится межэлитная конкуренция и внутривидовая борьба. Турчин называет это «перепроизводством элит» — ситуацией, когда спрос на влиятельные позиции существенно превышает их предложение.