Российская пропаганда расцветает и размножается в школах. «Юнармия», «Движение первых», «Разговоры о важном», поднятие флага, парты «героев СВО» и большое количество патриотических мероприятий — все это утверждается на федеральном уровне и спускается в десятки тысяч образовательных учреждений по всей стране.

Историк Константин Пахалюк* специального для Republic-Weekly поговорил с учительницей, которая после начала большой войны с Украиной работала в сельской школе и школе на Севере. Причем во втором случае она отвечала как раз за воспитательную работу.

Сейчас она не в России, но попросила об анонимности, поскольку допускает в будущем возвращение на Родину.

С моей собеседницей я познакомился на одном из семинаров, посвященных проблемам современной российской школы и развитию гуманистического образования. Семинар объединял тех, кто еще остается в России, и тех, кто уехал. Выступление моей героини даже в нашем узком кругу произвело раскол: кто-то отнесся к ее истории с сочувствием, кто-то заговорил о коллаборационизме и соучастии в легитимации агрессии. Мне стало интересно расспросить ее о том, как и зачем она работала в российской школе во время большой войны.

«А ты пой про себя украинский гимн, а так просто рот открывай»

— Как ты оказалась в сельской российской школе?

— В конце 2010-х годов я окончила консерваторию, а затем прошла переподготовку и уехала работать учителем музыки в начальных классах в одну из сельских школ Центральной России. Это было в 2020 году.

— И там тебя застало начало полномасштабной войны?

— Да, и я еще полгода отработала в этой школе после начала войны. А потом уехала на Север работать завучем по воспитательной и социальной работе.

— Когда началась полномасштабная война, приходили ли из центра какие-то дополнительные идеологические указания?

— Патриотическое воспитание и связанные с ним мероприятия были и до войны. Но после 24 февраля их, действительно, стало больше. Например, начались поднятия флага по понедельникам: вся школа выстраивалась в линейку, и кто-то один обходил со флагом всю школу под звуки гимна. А с нового учебного года начались «Разговоры о важном». Но я уже работала на Севере.

— Как проходили эти уроки? Насколько я понимаю, эти разговоры больше про историю, чем про текущую войну?

— У каждого урока была своя тема и методички. Посещение на практике было обязательным, так как это как классный час. У нас он шел сразу за поднятием флага. Сами уроки часто были посвящены каким-то датам: День защитника Отечества, День Победы, День русского языка. Например, на День волонтера мы рассказывали, что такое волонтерство и как важно помогать другим. Были уроки про профессии, про семью, финансовую грамотность или экологическую осознанность. Короче говоря, и просвещение, и патриотизм.

— Как школьники на них реагировали?

— Смотря какие, зависит от класса. В целом — никак особенно. В принципе, это не особо новая практика, так как и раньше классные часы проводились. Просто не так системно. А конкретное их проведение всегда зависело от учителя.

— Возвращаясь к 24 февраля — как учителя в твоей сельской школе отреагировали на начало войны?

— Многие поддержали. Но сначала, конечно, был сумбур, никто ничего толком не понимал. Начало войны пришлось на Масленую неделю, к которой в школе готовили различные праздничные мероприятия. И были люди, которые говорили, что стыдно что-то праздновать в такое время, ведь наши ребята будут гибнуть. А другие возражали, что не надо истерить и разводить панику, раз официального траура нет. Были такие споры. Потом постепенно все утихло. Мне кажется, еще до войны большинство разделяли установку, что важно поддерживать свою страну, помогать солдатам, быть патриотом.

Открытый урок «Разговор о важном» с Владимиром Путиным / kremlin.ru

— Каким-то образом школа была вовлечена в непосредственную поддержку войны?

— Мы находились в относительной близости от Украины, и у нас рядом быстро открыли пункт размещения беженцев из Донбасса, Харькова, Мариуполя и других городов. Их называли «перемещенными» и размещали на территории школьного летнего лагеря-санатория. Я помню, как у нас за чаем учителя обсуждали это и один говорил, мол, это несправедливо, что нашим детям летом некуда ехать. Я возразила: но беженцев же надо куда-то девать? И завуч ответила: «Да в жопу этих беженцев!»

— А какое в целом было к ним отношение? Школу заставляли работать с ними?

— Детей беженцев определяли в ту школу, которая была ближе всего к ПВР. И конечно, ни положению детей, ни этой школе не позавидуешь. Во-первых, у школы выросла нагрузка в полтора-два раза — и учителя, естественно, были недовольны. Во-вторых, у детей сложности с адаптацией. Были беженцы как из пророссийских, так и из проукраинских семей — соответственно, возникали ссоры.

— Были попытки их как-то улаживать? Работа с психологом?

— Из разговоров с родителями я знаю, что все были в стрессе. И школа часто не делала скидок на состояние детей. Например, учителя их ругали даже за то, что те писали в тетрадке «упр.» вместо «упражнение». Но я уверена, что они не хотели специально кому-то делать плохо: это просто уставшие, выгоревшие люди с маленькой зарплатой и большим количеством работы.

Я была в инициативной группе педагогов, которая в качестве волонтеров приезжала в ПВР: помогали с уроками, старались психологически поддерживать, организовывали детям досуг. Помощь от государства, помимо проживания и питания, больше касалась гуманитарки. На этой почве, кстати, тоже возникали бытовые конфликты. Все же местные дети — деревенские, у многих семей совсем нет денег, и, например, их родители завидовали, что детям беженцев привозят одежду и конфеты, а их детям — ничего. К этому надо добавить, что в ПВР были, как и везде, разные люди, в том числе из неблагополучных семей. Так что отношение было разным. Например, останавливается маршрутка около ПВР, кто-то выходит, а ему вслед: «Вот, хохлы приехали».

— А каким было отношение беженцев к России и россиянам?

— У людей из Донбасса была в основном пророссийская позиция. И их ненавидели те, кто приехал из Мариуполя или Харькова. Была, например, девочка из Мариуполя — про нее потом в Европе делали репортаж, так как ее семье удалось уехать. Она рассказывала о том, как сидели в подвалах, шли неделями по дорогам, кого-то из членов семьи ранили, жили в ужасных условиях, ели еду с пола. И вот они приехали в ПВР, ее зачислили в школу и заставляли со всеми вместе петь российский гимн. А она не хочет. Ей наши ребята говорят: «А ты пой про себя украинский гимн, а так просто рот открывай».

Помню, у нас был концерт для родителей и приехали родители детей из ПВРов. И наша завуч вывесила на крыльце флаг России перед началом мероприятия. Я ей пыталась доказать, что для многих это будет тяжело сейчас. Мы поссорились даже. Потом помирились, поговорили. Конечно, у нее не было цели кому-то навредить, просто она по-другому это ощущала и для нее это было очень важно.

— Ты говоришь, что была в составе группы учителей, для которых взаимодействие с беженцами было волонтерством. В чем была ваша мотивация: патриотический долг? Чувство ответственности за преступления своей страны?

— У нас была очень специфическая группа учителей-энтузиастов, кто специально приехал в село работать. Каждый — по своим причинам: помочь стране, дать что-то детям. И мы были заряжены в этом плане.

Когда началась война, мы все не знали, что делать, и решили, что делать надо то, что можешь.

Желательно связанное с твоей профессией. В ПВР мы чувствовали, что причастны к помощи тем, кто оказался в беде, что мы можем как-то их боль снизить, помочь им.

— А потом ты уехала на Север?

— Да, и там тоже подобралась команда энтузиастов. Мне было интересно пойти в административный сегмент, получить соответствующий опыт. Но я знала, что там есть люди, близкие мне по ценностям, — одна бы я туда не поехала.