В конце 2025-го на платформе Votvot вышел документальный фильм Сергея Ерженкова «Кушнир» о пианисте и писателе Павле Кушнире, который погиб в СИЗО Биробиджана, куда он был отправлен «за призывы к террористической деятельности». Поводом для ареста послужили несколько видео на его ютьюб-канале, на который к тому моменту было подписано пять человек.

После гибели на Кушнира обрушилась посмертная слава: концерты его памяти стали проходить по всему миру, в престижных издательствах стали выходить его книги — «Русская нарезка», «Биробиджанский дневник», готовится к выходу его последний роман «Ноэль» о немецкой леворадикальной организации RAF. О том, кем был Павел Кушнир, как понимать его одинокое сопротивление и при чем тут современные медиа, — в большом разговоре Сергея Ерженкова с Константином Шавловским.

Сергей Ерженков — журналист и документалист. Телевизионную карьеру начинал в программе «Профессия — репортер», с 2014-го работал на «Дожде»**, вел авторскую программу «Русский ковчег». В 2019 году руководил студией документального кино «Черный флаг» издания «Медуза»**. Автор фильмов «Побег», «Голунов», «Духовник», «Папа русский», «Зе» и других.

«Он хотел затеряться в складках большой империи»

— В статье для Фонда Карнеги** вы написали, что Павел Кушнир умер в полном одиночестве. При этом в фильме мы видим несколько близких друзей Павла, с которыми он незадолго до ареста прекратил общение. Как вам кажется, было ли одиночество его выбором?

— Я, конечно, не могу влезть в черепную коробку Павла Кушнира и ответить за него. Но, судя по «Биробиджанскому дневнику», который положен в основу фильма, а также по его переписке с друзьями, я могу сделать вывод, что одиночество, действительно, было его сознательным выбором. Более того — он его искал. Он вообще часто пропадал, это за ним водилось: общается, общается, а потом раз — и резко прекращает контакты. Переезжает в другой город, меняет телефон, почту и остается в полном одиночестве. И каждый раз, меняя один город на другой город, он прекращал контакты со своим окружением и фактически обзаводился новым. Создается ощущение, что Кушнир все время ускользает, не дает себе нигде закрепиться.

Фото предоставлено Сергеем Ерженковым

Здесь можно вспомнить Джойса, которого Кушнир очень ценил. Он даже заимствовал у него прием, маркируя главы своих романов определенным цветом и геометрической фигурой.

Джойс, прошедший иезуитскую школу, сформулировал известную триаду «silence, cunning, and exile» — «помалкивай, лукавь и ускользай». Кушнир, по сути, выбирает из этой иезуитской формулы лишь последнее звено — ускользание.

Не молчание и не хитрость, а бег как способ существования, как единственно возможную форму свободы.

https://www.youtube.com/watch?v=0zxN4vaanog

Поскольку Кушнир в первую очередь музыкант, то во второй главе фильма мы обращаемся к фуге. «Fuga» на латинском — это погоня, бег. Это музыка непрерывного движения: голоса входят один за другим, догоняют, переплетаются, ускользают. В ней нет покоя — только постоянное стремление. Постоянные попытки Кушнира ускользнуть, его хаотические перемещения по стране, желание затеряться и исчезнуть можно понять и прочесть как проявление того же импульса бега. Это отказ от оседлости и точки покоя — движение как единственно возможный способ существования.

— Кушнир, очевидно, понимал, что не остановит войну своими видео и листовками. Что же тогда было его целью?

— Он, кстати, когда раскидывал в почтовые ящики в Биробиджане эти листовки, подписывался «Еврейское антивоенное сопротивление». Или «Еврейское антифашистское сопротивление». Это была выдуманная им самим организация, которая состояла, собственно говоря, из одного Кушнира.

Кушнир был христианином, о чем мы много говорим в фильме, и христианство он понимал как бунт. У него в дневниках есть запись о том, что во всех протестных энергиях есть святость. Любая протестная энергия уже была заряжена для него положительно. Поэтому целью были сам бунт и протест — точнее, вера в то, что они священны.

Рисунок Павла Кушнира

Фото предоставлено Сергеем Ерженковым

Фильм «Кушнир» разделен на три главы: «Пророк», «Творец» и «Бунтарь». Эта структура — оммаж сценарию автобиографического фильма «Шестеро уставших», который Кушнир написал в студенческие годы, но так и не успел снять. В нем он рассказывает о трех безумствах, трех своих ипостасях: собственно, «пророческой», «творческой» и «бунтарской». И в третьей, заключительной главе «Бунтарь», действие которой происходит уже в Биробиджане, мы используем скрябинскую поэму огня «Прометей». В последние месяцы жизни Кушнир особенно увлекается именно Скрябиным и разъезжает по небольшим городам Еврейской автономной области, исполняя его музыку.

Прометей — это бунтарская фигура, он приносит людям огонь — и сгорает сам. И образ Прометея замыкает фильм: как символ бунта, жертвы и предела, за которым преображение оборачивается гибелью.

— А можно ли вообще смотреть на Кушнира и на все, что он сделал в своей жизни, не как на жертву? Можно ли в нем не видеть мученика?

— Когда мы только приступали к работе над фильмом, я перечитал все, что было написано о Кушнире. И почти сразу почувствовал внутреннее несоответствие. Медиаобраз, который сложился вокруг него, резко расходился с тем Кушниром, который открывался в его дневниках и в разговорах с близкими друзьями. В газетных текстах он часто появляется как фигура почти фольклорная: бедный еврейский мальчик со скрипочкой, идущий ночью по темной улице, на которого внезапно напали хулиганы. Этот образ легко вызывает сочувствие — и почти автоматически сводит все к жалости. А мне кажется, история Кушнира заслуживает другого регистра чувств. Он не был пассивной фигурой, застигнутой насилием врасплох. Это был осознанный бунтарь — панк, анархист, человек, для которого сопротивление было не позой, а формой существования. Он понимал, на что идет, и принимал риск как часть выбранного пути.

Да, безусловно, он стал жертвой этого режима. Но он больше, чем безвинная жертва. Его история — не только о насилии над слабым, но и о свободе, за которую сознательно платят жизнью.