Константин Шавловский
Эмигранты не имеют права высказываться о людях, живущих в России, — им запрещено писать об антивоенных фильмах и спектаклях, об отменах и пытках, если те, кого отменяют и пытают, не дали добровольного согласия на эти публикации в неподцензурных СМИ. Само собой, запрещено писать о цензуре и самоцензуре в российской культуре. Почему за четыре года большой войны главными врагами для россиян стали покинувшие страну соотечественники, и что с этим теперь делать — пытается понять Константин Шавловский.
«Они что, не понимают, где мы живем?»
В сентябре 2025 года, на фоне продолжающегося «дела издателей» и ряда отмен выступлений на книжных фестивалях, обозревательница Екатерина Петрова написала в своем телеграм-канале филиппику в адрес эмигрантских медиа. Главная ее мысль заключалась в том, что «уехавшие», не обладая информацией из первых рук, опираются не на факты, а на их пересказы, всегда неточные, но главное — не берут в расчет, что их публикации могут навредить людям, оставшимся в России:
«Поэтому когда у кого-то происходит очередной п****ц (снятие книг с продаж, отмена выступлений и презентаций) или даже не п****ц (выход книги "на грани", поддержка неугодных авторов, дерзкие по меркам сегодняшнего дня выступления), я слышу всегда одно и то же: "Лишь бы не стали писать об этом СМИ не из России". Потому что для всех в России результаты таких статей очевидны — ненужное внимание правоохранительных органов и доносчиков».
Пост вызвал большой резонанс, в комментарии к Петровой пришли писатели, издатели и литературные критики. Часть выразила авторке поддержку («Наконец-то кто-то об этом сказал!»), однако другие, например, технический директор Freedom Letters Владимир Харитонов, возразили, что вообще-то автор перекладывает ответственность за цензуру и запреты с государства — на и без того дышащие на ладан эмигрантские СМИ:
«Нельзя устранить источник неприятностей, даже, в общем, и говорить о нем нельзя, зато можно поругать тех, кто о нем рассказывает, вот этих всех уехавших мальчиков, кричавших о волке. Они ведь продолжают, гады. Как будто и так непонятно, что волк. Нам-то тут с волками жить».
Требование людей, оставшихся в России, к эмигрантам — «ничего про нас без нас» — можно понять. Например, когда одно уважаемое эмигрантское медиа дает новость о том, что в клубе города N поймали наркоторговцев, и в качестве справочной информации рассказывает, что в этом клубе по вечерам любит собираться антивоенно настроенная интеллигенция, — то у представителей этой самой интеллигенции не может не возникнуть вопроса: зачем? Примеров таких «доносов по неосторожности», которые пишутся из-за невнимательности и оторванности от контекста российской жизни, можно привести еще немало.
Но при этом логика, по которой публикация может быть опасной для людей в России, не всегда понятна и прозрачна. Я, например, знаю историю о том, как после показа на федеральном канале одного фильма несколько эмигрировавших из России кинематографистов написали, что в нем присутствуют ЛГБТ*-мотивы. Поскольку телевизионная премьера — это конечный пункт дистрибуции, то навредить судьбе фильма было уже невозможно. А вот оставшемуся в России автору — вполне.
«Зачем они это пишут, они что, не понимают, где мы живем?» — сокрушался режиссер.
На первый взгляд, единственный выход — это добровольная самоцензура. Видим слона в комнате, но пишем о чем угодно, кроме него. Эта самоцензура под лозунгом бережности, к которой призывают оставшиеся россияне уехавших, на самом деле является обоюдоострой этической проблемой. Кто бы спорил, что личная безопасность важнее публичной культурной рефлексии, — но ее отсутствие создает неустранимые разрывы в культурном процессе. Причем далеко не всегда речь о физической опасности — принцип «не навреди», который кажется самоочевидным и к которому в своем посте призывает Петрова, распространяется и на карьеры, и особенно институции. И тогда особенно ярко проявляется его, скажем так, обратная сторона — о чем пишет историк культуры Илья Кукулин в издании The Moscow Times**:
«Вопрос о цене самоцензуры в каждом конкретном случае — очень болезненный. Он опасно близок к дискуссии о допустимости компромиссов с репрессивным режимом ради "сохранения институций". Я согласен с теми, кто говорит, что в таких компромиссах очень быстро "сохранение институций" становится самоцелью, и от институции чаще всего остается только прежнее название (и то не всегда)».