Принято считать, что эмиграция — это радикальная точка разрыва. Она как будто делит жизнь на «до» и «после». Но поменять страну — еще не значит измениться самому. Специально для Republic-Weekly репатриантка новой волны Юлия Давидов рассказывает о том, как устроена интеграция в израильское общество. Почему целые районы годами работают как «машины времени» и хранят ушедшие российские эпохи? И как тяжелое чувство собственной некомпетентности в итоге помогает человеку обрести вторую идентичность?
Дисклеймер: из-за «иноагентского» статуса Republic авторка попросила опубликовать ее колонку под псевдонимом.
Недавно моя ближайшая подруга прилетала из Москвы в Тель-Авив на мою свадьбу. Мы не виделись больше года, накопилось много новостей, но в какой-то момент разговор предсказуемо свернул в сторону Израиля. «Как ты вообще смогла полюбить эту страну?» — спросила она. Попытка ответить на этот вопрос заняла несколько часов — примерно по часу на каждый год моей жизни здесь после переезда осенью 2022 года.
У Тани тоже был опыт эмиграции — правда, закончившейся возвращением в Россию. Поэтому довольно быстро разговор ушел от обсуждения Израиля как страны к разговору об эмиграции как таковой.
Мы говорили о стоимости жизни, тяжелом языке, перманентной войне, менталитете, религии и детях, которые адаптируются в разы быстрее родителей.
Но в какой-то момент стало очевидно: на самом деле мы обсуждаем не географию. Мы обсуждаем идентичность.
Что происходит с человеком в эмиграции? Через какое время новая страна становится своей и перестаешь ли ты при этом быть русским? За три с половиной года в Израиле я все чаще прихожу к выводу, что мы переоцениваем влияние переезда. В массовом сознании эмиграция — это точка разрыва: человек собирает чемоданы и начинает жизнь с чистого листа. В реальности люди меняют страны гораздо быстрее, чем меняются сами. И в Израиле это заметно особенно отчетливо.