"Одиссея" в переводе Григория Стариковского, выпущенная издательством "Носорог" в 2025 году
У тех, кто перед просмотром фильма Кристофера Нолана хочет перечитать «Одиссею», появилась альтернатива гекзаметру. В 2025 году в издательстве «Носорог» вышел новый перевод «Одиссеи» Гомера, выполненный Григорием Стариковским. Что он добавляет к каноническим переводам Жуковского и Вересаева и вообще зачем заново переводить Гомера — рассказывает филолог-классик, литературный критик и автор телеграм-канала «Рыба Лоцман» Галина Юзефович*.
Новый перевод классического текста в нашей стране зачастую воспринимается как акция враждебная: в самом факте его появления легко усмотреть скрытую критику перевода имеющегося (если старый хорош, то зачем трудиться), а то и стремление отнять у читателя намоленный и обжитой прежний вариант. Чем глубже укоренен в отечественной традиции иноязычный текст, чем прочнее интегрирован он в канон нашей собственной культуры, чем больше разобран на цитаты, тем сильнее может оказаться противодействие: многим, вероятно, памятны волны народного гнева, в разные годы обрушивавшиеся на новые версии книг Астрид Линдгрен, Дж. Д. Сэлинджера, Джоан Роулинг…
У русского Гомера — конкретно у русской «Одиссеи» — судьба несколько особая, и именно в силу этой особости новому переводу поэмы, выполненному поэтом и филологом-классиком Григорием Стариковским, кажется, подобное — заведомо неодобрительное и скептическое — прочтение не угрожает. Причин тому несколько.
С одной стороны, у нас, как и положено, есть эталонный, наиболее узнаваемый и цитируемый перевод Василия Жуковского, вышедший в 1849 году. С другой, имеется еще один общепризнанный и де-факто канонизированный перевод Викентия Вересаева, появившийся веком позже: принято считать, что он уступает переводу Жуковского в поэтичности и музыкальности, но сильно превосходит в точности. С третьей же стороны, будем честны, людей, от корки до корки читавших «Одиссею» хоть в каком-то переводе и испытывающих по отношению к его конкретным словам и формулам искреннюю привязанность, в нашей (да и, вероятно, в любой) стране сравнительно немного.
В жизнь среднестатистического человека Гомер сегодня входит в виде разного рода адаптаций — от детского пересказа Елены Тудоровской до современных ретеллингов вроде «Пенелопиады» Маргарет Этвуд или «Цирцеи» Мадлен Миллер. Для многих, вероятно, самая «правильная» «Одиссея» — это и вовсе культовый советский диафильм 1973 года или «Возвращение Одиссея» Уберто Пазолини с Рэйфом Файнсом и Жюльет Бинош в главных ролях. А для кого-то, возможно, the «Одиссеей» станет экранизация Кристофера Нолана, выхода которой мы ждем совсем скоро.
Диафильм «Странствия Одиссея», 1973 г., художник Иван Сущенко
В этом, к слову сказать, нет ничего нового: на протяжении большей части Средних веков европейцы знакомились с Гомером по разного рода латинским эпитомам — сокращенным, а иногда и сильно перекроенным пересказам-конспектам. В Россию же «Одиссея» пришла в виде стихотворного перевода назидательного романа французского богослова и писателя Франсуа Фенелона «Приключения Телемаха» (внимательный читатель наверняка вспомнит, что Стародум из «Недоросля» Дениса Фонвизина хвалит героиню, читающую Фенелона, за удачный с нравственной точки зрения выбор). И хотя книга эта имела довольно косвенное отношение к «Одиссее» как таковой, первые русские читатели тем не менее даже через ее не слишком ловкое посредство сумели влюбиться в историю о царе Итаки и его долгом возвращении домой.
Словом, гомеровские поэмы — тот редкий случай, когда импринтинг, теплую эмоциональную связь, формирует не текст как таковой, но то, что лежит в его основании. Мы беспокоимся за Одиссея, сопереживаем Телемаху или Пенелопе, нас увлекают приключения в пещере циклопа и пугает рассказ о посещении Аида. И если все это на месте, визуальные или вербальные образы, которые использует автор, оказываются вторичными: сами по себе они могут нас волновать или оставлять равнодушными, но радикально изменить наше отношение к великой и древней истории им не под силу.
Возможно, так проявляет себя сама природа эпоса, предполагающая и даже требующая многократного повторения рассказа с неизбежными при этом вариациями. Каждый следующий сказитель вкладывает в «Одиссею» частицу себя, и процесс этот идет с того дня, когда первый аэд решил спеть ее на царском пиру немного иным манером, а первый переписчик внес в канонический текст изменение — как говорят филологи, конъектуру.
Рэйф Файнс и Жюльет Бинош в «Возвращении Одиссея» (2024, реж. Уберто Пазолини)
Казалось бы, все это вместе — и существование по меньшей мере двух освященных традицией переводов, и многовековая читательская привычка к разного рода переделкам, перелицовкам и адаптациям — делает позицию Григория Стариковского, взявшегося за перевод «Одиссеи» в наши дни, практически неуязвимой.