Дмитрий Быков
Литературный критик Галина Юзефович прокомментировала внесение ее в список «иноагентов» Минюста фразой: «Но, конечно, были, были надежды дожить до оттепели, не увенчав чела этим сомнительной ценности венком». Писатель и публицист Дмитрий Быков, сочувствуя Галине Юзефович лично, а также всем, кого Россия наградила этим поражающим в правах статусом, тем не менее считает, что ждать оттепели в 2026-м — не просто наивно, но даже вредно.
Если в конце путинской эпохи нас ожидает оттепель, то есть очередной запуск российской истории на новый круг, — все жертвы эпохи, включая миллион погибших в украинской войне и тысячи российских политзаключенных, были зря. А в значительной степени зря была и вся русская культура, и вся христианская история — потому что «грешить бесстыдно, беспробудно» и после этого в очередной раз все перезапускать как ни в чем не бывало — как раз и значит попирать законы исторические, божеские и человеческие. Есть вещи, за которые страна должна разрушаться и перезапускаться; и к числу таких вещей относится не только пытка как главный народный промысел, но и создание системы отрицательной селекции во всех областях государственной жизни, и абсолютная пассивность как залог выживания, и систематическое уничтожение всего смелого и талантливого с последующим многолетним оплакиванием, и циничнейшая государственная ложь на всех уровнях, и вырождение во всех областях, на фоне которого упадок Рима выглядит триумфом воли и хорошего вкуса.
В 1998 году я написал и опубликовал в «Искусстве кино» — спасибо Елене Михайловне Стишовой! — чрезвычайно обширное и запальчивое эссе «Морковка и крыска», от которого и сейчас не отрекаюсь: вероятно, там действительно хватало полемических перехлестов и резкостей, но продиктовано оно было неподдельным ужасом при виде разнообразных «Старых песен о главном» и ностальгии по советским временам, в особенности оттепельным. Сейчас, понятное дело, советское мне кажется куда милей — именно от сопоставления с первой четвертью XXI века, — но умиляться оттепели все же нет никакого желания. Именно потому, что оттепель выдохлась в силу отнюдь не политических, а метафизических причин.
Она выигрывала по сравнению с 1920-ми в гуманизме, но проигрывала в подлинности и органике: почти все в ней было невыносимо фальшиво. Я готов повторить свою тогдашнюю, почти тридцатилетней давности, претензию к шестидесятникам: это были люди без глубоких мировоззренческих установок. Оттепель была явлением поверхностным, и потому ее не хватило на создание полноценного эпоса о Второй мировой войне: для этого эпоса требовалась философия поглубже диамата, поглубже советского и антисоветского дискурса. Пожалуй, зачатки этой философии присутствовали лишь в текстах диссидента Бориса Иванова, образовавших цикл «Жатва жертв», но известен этот автор единицам. Даже Гроссман подошел к собственной философии истории лишь в повести «Все течет», где окончательно простился с попытками вписаться в советскую литературу. Вероятно, своя философия была у Горенштейна — прежде всего в «Искуплении» (в «Псалме» и особенно в «Ступенях» она, как почти вся доморощенная подпольная советская философия, уже прямо граничит с безумием — это своего рода Мамлеев, но с другой стороны; хтонь не русская, а еврейская).
Оттепель вообще, по определению, не может быть глубокой — как не была большой литературой давшая название эпохе повесть Эренбурга: поистине, как вы яхту назовете, так она и поплывет.
Оттепель — бледное отражение революции, косметический ремонт казармы, нарумяненные щеки покойника, гроб повапленный, труп гальванизированный. Это никоим образом не принижает великие произведения советских шестидесятых — но созданы они были не благодаря оттепели, а вопреки ее официальным установкам.
Андрей Тарковский на съемках фильма «Зеркало» (1974)
Тарковский был прав, ставя «Зеркало» выше «Андрея Рублева» — хотя и «Андрей Рублев» выше большинства современных ему картин. Подлинные отчаяние и тревога — а вовсе не идиллические розовые надежды — были в лучших оттепельных фильмах: «Застава Ильича», «Короткие встречи» и «Долгие проводы», «В огне брода нет» и «Мир входящему». Но настоящий диагноз оттепели был поставлен еще в «Скверном анекдоте» Алова и Наумова — их экранизация Достоевского предсказуемо легла на полку. Да и перечисленные вершины оттепельного кино — тоже. А главный фильм Панфилова — «Жанна д’Арк», от которого остался только гениальный сценарий, лучший из всей кинопрозы шестидесятых, — вообще остался неснятым. «Начало» — компромиссный вариант, далеко не дотягивающий до изначального замысла.