Мятежу Пригожина три года. Время в 2020-х течет очень странно, оно, как мы заметили, умеет останавливаться и ускоряться одновременно, и марш «Вагнера» в этом смысле — явление показательное. Он был как будто в прошлой жизни и как будто вчера. Я могу восстановить 24 июня 2023 года покадрово — ту субботу, которая стала рабочей для всех, кто имел хоть какое-то отношение к медиа.
Мы обновляли новостные сводки, связывались с жителями Ростова, Воронежа, политологами, бывшими военными — и я очень хорошо помню эмоцию, которая была преобладающей в этот день.
Нет, это был не ужас, не страх, но и не радость, конечно. Это был азарт. Люди ловили каждое новое сообщение, обсуждали, что будет дальше, чем все закончится, дойдет — не дойдет до Москвы. Кажется, что и спустя три года те эмоции до конца не отрефлексированы. В дни, когда комментаторы и авторы Republic спорят, можно ли радоваться удару по НПЗ в Капотне, давайте вбросим новую дилемму: что вы объясните нам про это чувство азарта во время военного мятежа? О чувстве азарта, которое, я повторюсь, охватило не только тех, «у кого была привилегия осесть где-то в безопасной Европе», а буквально всех, в том числе жителей тех городов, из которых и в которые шли «нас 25 тысяч, и мы идем разбираться».
С каким чувством гражданин страны должен следить за мятежом в своей стране?
Кто объяснит жителям Ростова, что чувствовать в этой ситуации? Имеет ли значение, кто поднимает мятеж, как он протекает, гибнут ли люди в процессе, что это за люди? Ну и, наконец, имеет ли значение, как мы это называем?
Вот на наименовании тоже хотелось бы остановиться.
Итак, как вы поняли, некоторое время назад мы решили посвятить новый Weekly мятежу. Оттолкнуться от Пригожина, понятное дело, но, как обычно мы это делаем, скорее от феномена вообще, без конкретных привязок. Размышляя о темах, материалах и авторах, я, как обычно, вбил события 23–24 июня 2023-го в гугл и пошел гулять по заголовкам. И оказалось, что мятеж — это отнюдь не единственное определение марша ЧВК «Вагнер».
Meduza, Би-би-си, Deutsche Welle, Forbes, «Голос Америки», «Радио Свобода» — все они использовали слово «бунт» как легитимный синоним «мятежа». Это интересно.
В нашей языковой традиции между «бунтом» и «мятежом» — пропасть. «Бунт» — это стихия, идущая снизу. Он всегда горячий, яростный и, пожалуй, трагический. В слове «бунт» (хоть оно и немецкое по происхождению) для русского уха заложен пугачевский надрыв: терпеть невозможно, беремся за вилы. Бунтарь в культуре — это почти всегда романтическая фигура.
«Мятеж» — история принципиально иная. Мятеж холоднее, расчетливее и грязнее. Это заговор тех, у кого уже есть оружие, погоны или доля во власти. Это раскол силовиков, «удар в спину» (sic!) системе изнутри самой системы. Власть всегда называет восставших мятежниками, чтобы подчеркнуть их незаконность и вероломство.
В иностранных языках этот водораздел устроен еще жестче. На английский пригожинский марш переводят то как mutiny, то как rebellion. Притом что первое — это сугубо должностное, «профессиональное» преступление: бунт на корабле, отказ солдат выполнять приказ, нарушение присяги. В нем нет благородства. Rebellion — термин с другим статусом, это уже полноценное политическое восстание, где у сторон может быть своя правда.
Французы тоже разделяют уголовный mutinerie и высокий, экзистенциальный révolte. Альбер Камю — главный в европейской литературе специалист по бунту (читай его «Человека бунтующего») — выбрал для своей философии именно révolte. Он говорил, что «Вместе с бунтом рождается сознание». А что рождается вместе с мятежами?
В общем, 76-й новый номер Republic — про мятежи и бунты.
Если угодно — и про смуту, ведь, как сказал Путин в обращении 24 июня 2023 года, «Любая внутренняя смута — смертельная угроза для нашей государственности».
Я вот, честно признаюсь, много думаю об угрозах для этой «вашей государственности». С разными чувствами.