Антон Долин
Продолжаем публикации рассказов и эссе из сборника «Номер дома», который совсем скоро выйдет в издательстве Vidim Books. Авторами этого специального «литературного номера» Republic стали Дмитрий Глуховский*, Полина Барскова*, Полина Аронсон, Олег Кашин*, Елена Фанайлова, Владимир Сорокин и многие другие. Все тексты в нем построены вокруг темы дома — и сегодня мы предлагаем прочесть очень личное эссе кинокритика Антона Долина, который призывает на помощь всю мировую культуру, чтобы разобраться в том, где же теперь его дом.
Кадр недвижим, на экране — безликая руина. Голос за кадром:
«От дома, где я родился, не осталось ничего, кроме призрака. Неотвратимое разрушение — итоговое зрелище, которое не взволнует никого, кроме того, кому этот дом послужил колыбелью, в которой он рос, познавая себя и окружающий мир. Болезненная тоска остается в его душе».
Так начинается фильм одного из моих любимых режиссеров — португальца Мануэла де Оливейры «Порту моего детства». Аристократ и бывший автогонщик, прошедший через все катаклизмы ХХ века, смонтировал этот удивительный мемуар в начале нового столетия, на правах преждевременного завещания (Оливейра прожил невероятные 106 лет, продолжая снимать до последнего, и умер в 2015-м). Неужели бывает такое, что люди переживают режимы, эпохи и даже здания? Или это их память, их искусство показывают столь удивительную долговечность?
https://www.youtube.com/watch?v=Bwx70acK2rI
Мне, вероятно, проще, чем многим. Болезненно неловко залезать в собственные переживания и воспоминания, но привык-то я писать о других. Критика и автофикшн — две вещи несовместные. Что ж, культурный слой широк и жирен: отличная прослойка между реальностью и собой, эдакий волнорез.
Вынужденная эмиграция, потеря дома, война? Вспоминаю, что вот-вот выйдет «Одиссея» Нолана. Второй сюжет из четырех основных по классификации Борхеса: возвращение домой после войны, стало быть. ПТСР, искупление грехов — солдат, придумавший построить Троянского коня и разрушить вражескую крепость, теряет по пути спутников, корабли и, в целом, самого себя. Домой приезжает другим человеком, неузнанным. Поделом.
Скороговоркой: я-не-участвую-в-войне-война-участвует-во-мне. Мы все на фронте, даже те, кто не — с той или иной стороны воображаемой нейтральной полосы. Какой уж тут дом, максимум окоп, блиндаж, землянка.
Первый, по тому же Борхесу, сюжет — осада крепости. Вечная война, «битва за битвой». Смотрю «2000 метров до Андриевки» Мстислава Чернова, украинский док — как удар под дых. Обреченный взвод идет мифологическим лесом к разрушенному, давно безлюдному селу близ Бахмута. Они кто, ахейцы или троянцы? Завоевывают ли Илион, возвращаются ли на Итаку? Заклинание «Герои не умирают» звучит как проклятие бессмертия, нескончаемой битвы-за-битвой ради символов и слов, ради опустошенных топонимов. Кто дал начало этому проклятию? Да мой родной дом, моя страна.
Россия мнится и снится как заколдованный замок — тот самый, где мучился и заодно терзал остальных неизлечимо раненный король-рыбак Амфортас. Или как усадьба с призраками, что-то из английского готического романа. Повсюду, на любом чердаке и в каждом подвале, — неупокоенные кости невинно убиенных. По законам жанра их нужно откопать, отпеть, захоронить. Тогда возникнет шанс проклятие снять, а в доме снова жить. Но не так-то это просто на Руси, заперты навек архивы ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ (когда уже кончатся эти незаслуженно-заглавные буквы?). Попытки найти отмычку и перечислить хотя бы имена жестоко наказуемы, без учета срока давности. См. дело Юрия Дмитриева, уничтожение табличек «Последнего адреса», запрет под смехотворными предлогами «Возвращения имен».
Стена после снятия таблички «Последнего адреса» в Екатеринбурге, ул. 8 марта д. 1, 11 июня 2020 года
Wikipedia commons
В таком доме трудновато существовать, привидения в нем — отнюдь не кентервильские. Это не комедия, не сказка, а сущий хоррор. Число призраков растет в геометрической прогрессии, в последние годы особенно.
Все равно, домой и хочется, и колется. Особенно больно при виде кадров с засыпанными снегом бульварами и двориками. Рацио отключается, становится плохо от тоски, которую португальцы называют saudade.
Впрочем, в этой же сезонности (моя персональная Москва — именно зимняя) и ответ на неизбывный вопрос ностальгии. Скучаешь не по месту, а по месту/времени. Не по Соколу-Аэропорту-Динамо — родные места, — а по Соколу раннего детства (конец 1970-х), Аэропорту 1980-х (отрочество), Динамо тех времен, когда еще не был разрушен старый стадион: спорт не люблю, но ходили на него слушать любимую группу Д.А. Медведева Deep Purple (нет, мне не стыдно).