Михаил Ямпольский
Начинаем публиковать тексты Republic-Weekly, посвященные правому популизму. Два первых и главных вопроса об этом явлении звучат просто: как он, правый популизм, появился и почему стал так востребован в западном обществе. Специально для нашего журнала на оба вопроса отвечает российский и американский историк, философ Михаил Ямпольский.
Правый популизм в своих общих родовых чертах хорошо знаком людям: ксенофобия, антимигрантские настроения, критика демократии как системы, контролируемой элитами, призывы к культивированию автохтонной традиционной культуры, ориентация на плебисцитарную демократию с сильным вождем и проч. Явление это обычно связывается с кризисом демократии, но все же, как мне кажется, непроясненным остается вопрос о причинах стремительного роста популярности правых партий по всему западному миру, об истоках решительного отхода масс от идей демократии в большом количестве стран, в которых, казалось бы, незыблемы демократические традиции. Вопрос этот слишком сложен, чтобы даже приблизиться к его решению в коротком тексте, но я попробую изложить свое понимание этой проблемы — разумеется, в упрощенном виде.
Начать, однако, придется издалека.
I.
Тысячелетиями государства в принципе игнорировали экономические аспекты деятельности человека, которые обыкновенно относились к приватной, а не к общественной сфере. Государство же занималось армией, полицией, судами, сбором налогов и внешней политикой. По большому счету старое государство было «полицейским». Ханна Арендт писала:
«Правление <…> было дело королей, а владение имуществом — дело подданных; долг королей был править так, чтобы имущественные интересы подданных признавались и охранялись…»
По ее мнению, такое относительно новое явление, как социум, возникло тогда, «когда приватное имущество перестает быть частной заботой и начинает становиться общественным интересом».
Невмешательство государства в экономику Англии в начале XIX века привело к невообразимому обнищанию английских рабочих, описанному Энгельсом в его книге о положении рабочего класса на островах, оказавшейся одним из толчков к возникновению марксизма как революционной доктрины. Приведу один из множества описанных Энгельсом примеров катастрофической нищеты рабочих. Речь идет об осмотре тела умершей 45-летней Анны Голуэй:
«…там не было ни кровати, ни постельных принадлежностей, ни какой-либо мебели. Мертвая лежала рядом со своим сыном на куче перьев, которые пристали к ее почти голому телу, ибо не было ни одеяла, ни простыни. Перья так крепко облепили весь труп, что его нельзя было исследовать, пока его не очистили, и тогда врач нашел его крайне истощенным и сплошь искусанным насекомыми. Часть пола в комнате была сорвана, и вся семья пользовалась этим отверстием в качестве отхожего места».
Такого рода свидетельства убедили Маркса в существовании пролетариата как класса, не имеющего вообще никакой собственности, а потому воплощающего гегелевскую абсолютную революционную негативность.
Памятник Карлу Марксу. Фото: Federico Gambarini / DPA / TASS
Это чудовищное экономическое неравенство существовало в том числе в странах, где для граждан существовало политическое равенство. Пьер Розанваллон пересказывает разговор французского экономиста Франсуа Кенэ с наследником престола:
«Однажды наследник престола посетовал Кенэ на тяжесть королевских обязанностей, на что <…> Кенэ ему ответил, что не считает эти обязанности тяжелыми. "Да? И что бы Вы делали, будь Вы королем?" — спросил наследник. "Сударь, — ответил Кенэ, — я не делал бы ничего". — "А кто бы тогда правил?" — спросил наследник. "Законы", — ответил Кенэ».
Ответ этот отражает идеологию раннего либерализма, согласно которому править должен не суверен, но законы. А законы эти жестоки и ведут к чудовищному неравенству.
Такая ситуация вела к радикальной дестабилизации общества и потенциально — к революциям. Кроме того, само развитие рынка поставило на повестку дня частичное перераспределение доходов в пользу трудящихся, так как крайняя нищета большинства населения тормозила потребление. Слишком мало было людей, способных покупать. И в этом перераспределении благ существенную роль начало играть государство, что привело к радикальному пересмотру идеи демократии.
Демократия политической воли (участия в выборах) постепенно начала становиться не только носителем политического, но и экономического равенства.
Возникла идея относительного всеобщего благосостояния. И тут следует уточнить роль государства в перераспределении ресурсов. Государство не определяло зарплаты и не платило работникам, оно постепенно начало создавать систему социальной безопасности, чтобы уберечь работников от трагических кризисов. Были созданы пенсионные фонды, фонды по выплате пособия безработным, медицинское страхование на случай болезни, система общедоступного образования для детей. Работника стало трудно уволить, он получил права на оплаченный отпуск.
Социолог Франсуа Эвальд возводит истоки этого нового социального государства во Франции к возникновению первых страховых компаний. Франция в данном случае — лучший пример того, о чем я говорю, а потому позволю себе сосредоточиться именно на ней. Разные виды страхования существовали уже в Средние века. В Генуе и Флоренции страховали морские суда. После большого Лондонского пожара (1666) появилось страхование имущества от пожаров. Но главным событием тут, по мысли Эвальда, было изобретение в 1762 году страхования жизни, придуманное компанией L’Equitable. Сама жизнь была приравнена к капиталу. Эвальд приводит пример такой логики:
«Это очень просто: отец семейства занимает должность — либо в администрации, либо в торговле, либо в промышленности; эта должность приносит ему годовой доход в 10 000 франков. При 5% эти 10 000 франков соответствуют доходу с капитала в 200 000 франков; следовательно, этот отец семейства представляет собой капитал в 200 000 франков».
Идея страхования постепенно распространяется на многие сферы жизни и разные социальные слои: страхование на случай болезни, утраты трудоспособности, беременности, потери работы, старости и т. д. Принцип такого страхования был прост: множество людей вносят взносы в страховые кассы, обеспечивая благополучие всего сообщества. Ключевым словом такой политики становится «солидарность» — всеобщая поддержка индивида.
«Солидарность» стала новым лозунгом трансформирующейся демократии.
В 1896 году известный французский политик Леон Буржуа опубликовал нашумевшую книгу «Солидарность», где утверждал, что новый тип страховой солидарности создает новый тип взаимодействия людей в обществе и открывает новый этап демократии. В 1904 году Буржуа писал:
«Организация солидарного страхования всех граждан от совокупности рисков, связанных с общей жизнью — болезней, несчастных случаев, вынужденной безработицы, инвалидности, старости, — предстает в начале XX века как необходимое условие мирного развития любого общества, как главный объект социального долга».
Создание общества, страхующего от рисков, связанных с жизнью, на мой взгляд, является революцией, смысл которой мы до сих пор не поняли. Возможность заболеть, стать немощным, лишиться минимального дохода всегда висела дамокловым мечом над малоимущими. Имущие классы отличались от них не только богатством, но и жизнью «без риска».
Неуверенность в завтрашнем дне — это экзистенциальное измерение нашего существования как человеческого рода. Для Маркса пролетарий — это тот, кто ничего не имеет и кому нечего терять. И именно поэтому он — движущая сила революции.
И вдруг люди все в большей степени становятся причастными к огромному социальному капиталу, который обеспечивает им относительное благополучие. Эта система и получает название социальной демократии — социал-демократии.
Но затронутые этой эволюцией основы порождают гораздо более глубокую социальную метаморфозу. Речь идет об обуржуазивании наемных работников, в том числе и пролетариата. Такие работники неожиданно приобщались к общему капиталу, в значительной мере изгонявшим риск и неуверенность в завтрашнем дне. Пропасть между буржуа и пролетарием лежала именно в этой плоскости. И пропасть эта стала исчезать. Работники получили то, к чему раньше имели доступ только буржуа, а именно умаление экзистенциальных рисков и неуверенности в завтрашнем дне. Эмигранты, не имеющие доступа к этому социальному капиталу, хорошо на своей шкуре знают, что такое быть наемным работником старых времен. Робер Кастель назвал этот новый класс «буржуазией без капитала», и именно его возникновение, на мой взгляд, привело к исчезновению Марксова пролетариата и марксизма как политической силы.
II.
В итоге в западных демократиях сложилась странная система. В экономической сфере капиталисты маниакально добывали прибыль. Но над ним возникло облако социального государства, которое вело себя по законам социалистической солидарности и распределяло часть этой прибыли среди граждан, создавая для них относительное благополучие. Этот по-своему немыслимый синтез капитализма и социализма особенно процветал после Второй мировой войны и вплоть до 1970-х годов. В 1981 году Пьер Розанваллон опубликовал книгу «Кризис государства всеобщего благосостояния», где провозгласил наступившую финансовую несостоятельность общества без риска:
«…темпы роста государственных расходов, связанных с социальными программами и механизмами перераспределения, в настоящее время значительно опережают темпы роста национального производства. В результате увеличивается доля обязательных изъятий (налоги + социальные взносы) в составе национального продукта. Причины этого расхождения между экономическим ростом и ростом социальных расходов легко понять. Оно напрямую вызвано кризисом и замедлением роста, которое последовало за ним начиная с 1974 года: производство резко замедлилось, тогда как социальные расходы продолжали расти "нормально" (то есть прежними темпами) — с одной стороны, и ускорялись — с другой, именно вследствие экономического кризиса (см., например, расходы на выплату пособий по безработице)».
Но процесс этот не остановился по мере исчерпания последствий кризиса 1974 года. И этому способствовало множество факторов, например демографический. Обеспечение пенсий по старости резко увеличило продолжительность жизни, при этом рождаемость повсеместно падала, так что на каждого работающего становилось все больше престарелых. В 1960 году во Франции на каждого пенсионера приходилось четыре работающих, а сейчас только 1,7. Прогресс в медицине привел к ее резкому подорожанию и т. д. Но главное, конечно, — то, что сами непомерные расходы социальной сферы и налоговое бремя на экономику стали систематически подрывать экономический рост и создали гигантские бюджетные задолженности.
Пошив национальных флагов Франции в Авелине.
TASS / AP / Michel Spingler
В 2023 году Франция заняла на внешнем финансовом рынке 270 миллиардов евро, чтобы заткнуть дыру в бюджете — это составляет 9,8% от национального ВВП. После 1973 года бурный рост экономики прекратился, а бурный рост социальных долгов только усилился. В конце 1970-х финансовый дефицит составлял 21% ВВП, в 2009-м — 82%, а в 2021-м — 113%. Систематические забастовки и постоянно возрастающие требования профсоюзов по увеличению социальных трат и привилегий только усилили нарастающий кризис.
Неспособность поддерживать социальные выплаты на прежнем уровне привели к значительному уменьшению постоянно занятых. Возник феномен прекариата — то есть людей без стабильного дохода и надежных гарантий. Выпускники даже элитных вузов неожиданно стали испытывать сложности в поисках работы. В 2009 году Кастель выпустил книгу с красноречивым названием «Усиление неуверенности». Речь шла о все более возрастающей тревоге «буржуазии без капитала» за свое будущее.
Именно в этом контексте и возникает правый популизм, и именно на этом фоне, как мне кажется, следует его интерпретировать.
Он является почти панической реакцией на ситуацию конца гарантированного благополучия. Более того, я бы даже назвал его симптомом возвращающейся экзистенциальной неуверенности в завтрашнем дне, которую некоторым западным обществам удалось изгнать на короткий период тридцатилетнего расцвета социального государства. Речь идет о страхе «буржуазии без капитала» снова стать пролетариатом.
В 2024 году популярный автор Артур Гольдваг опубликовал книгу о трамповском движении MAGA в Америке, которую он назвал «Политика страха», где определил страх, лежащий в основе правого популизма, как параноидальный. Мы не всегда в состоянии оценить роль страха в политических движениях, особенно тогда, когда речь идет о крахе гарантий благополучия. Мы тут имеем дело именно с экзистенциальной всепронизывающей тревогой. Недаром в обществе такой спрос на психотерапевтов и антидепрессанты. Отсюда постоянная апелляция участников популистских движений к не знающим сомнений «сильным фигурам», к гуру-терапевтам, благодаря своей нарциссической глупости внушающим своим последователям чувство бόльшей уверенности.
Первой реакцией правых популистов во всем мире оказывается отказ от социальной солидарности, а следовательно, в какой-то степени и от демократии как системы, дающей равное право голоса всем.
В нынешней Америке витает страх перед эмигрантами, которые якобы нелегально просачиваются на избирательные участки и коварно голосуют за демократов.
Логика тут крайне простая. Реальные причины кризиса социального капитала подменяются представлением о том, что благ не хватает всем потому, что на них посягают массы мигрантов, требующих пособий по безработице, социального жилья, медицинского обслуживания и образования. Леон Буржуа утверждал, что только солидарность может создать условия для всеобщей интеграции в общество и разрешения внутренних конфликтов. Отказ от солидарности приводит к повсеместному расколу, поиску чужаков и к нарастающей борьбе с левыми популистами, которые подливают масла в огонь, требуя перераспределения благ в пользу угнетаемых меньшинств и некогда колонизированных народов (то есть именно мигрантов).
Экономисты давно показали, что иммиграция оказывает благоприятное воздействие на экономический рост, но это не аргумент для правых популистов. Такого рода движения никогда не направлены на устранение истинных причин кризиса, но на химерическое их преодоление. Главный эффект популизмов, как правого, так и левого, — это радикальная поляризация общества, его тотальный раскол. Раскол этот так глубок, что приводит к постепенному ослаблению и исчезновению рационального и внепартийного центра, который необходим для функционирования либеральных демократий.
В итоге партийные институции, на которых основывается западная демократия, перестают отражать позицию умеренных граждан. Партии становятся карикатурными блоками напуганных и ненавидящих.
Классические демократии, поддерживая разделение на правых и левых, всегда стремились к балансу сил и управлению «из центра», позволявшему поддерживать равновесие полюсов и сохранение национального единства. Именно сведение внутренней политики к некоему центру привело и к установлению длительного периода мира внутри западной цивилизации.
Конец Первой мировой войны породил большие радикальные лагеря — большевизм и нацизм. Известно, какой катастрофой закончилась эта поляризация. После войны, в частности во Франции, наступило безраздельное господство левых сил, но становление социального общества помешало их окончательному триумфу. Марсель Гоше замечает по этому поводу:
«В этот момент был положен конец соскальзыванию влево, тому "левому крену", который характеризовал французскую политическую жизнь начиная с 1815 года. Никакая новая сила левее коммунистов, способная одним махом сбросить с доски шахматные фигуры, после 1945 года не родилась. Казалось, это могло произойти сразу после событий 1968 года, под давлением леваков. Однако наступление крайне левых получилось совсем нежизнеспособным, и очень скоро они сами кардинальным образом изменили свою позицию. Левацкая критика коммунизма не замедлила переродиться в критику либеральную».
Социальное государство положило конец непримиримой политической поляризации. В Европе установился длительный мир. Гегелевская абсолютная негативность по преимуществу исчезла.
III.
Сегодня мы подошли к концу этой эпохи. Левый популизм утрачивает былое влияние, так как именно он концентрирует в себе страхи обывателей, а именно идею перераспределения ресурсов в пользу «чужаков». Зато правый популизм триумфально шествует по западному миру. Не скрою, что победа Трампа в 2024 году привела меня в изумление. Его победа в 2016 году могла быть приписана невежеству избирателей. Но в 2024 году американцы знали о нем достаточно, чтобы провалить, и все-таки проголосовали за него и еще в большем количестве, чем в первый раз.
Невольно я вспомнил наблюдение все того же Гегеля из его «Философии истории», где философ заметил, что, когда Цезарь сосредоточил в своих руках всю полноту власти, убежденные республиканцы вроде Цицерона или Брута «полагали, что если бы этот индивидуум был устранен, то восстановление республики произошло бы само собой». Но этого не случилось. После Цезаря пришел Август. Стало ясно, что республика кончилась. Но этот факт можно осознать лишь тогда, когда нечто повторяется. Именно повторение — знак окончательной смены одной реальности на другую. Гегель писал:
«Так, Наполеон был два раза побежден, и Бурбоны были изгнаны два раза. Благодаря повторению того, что сначала казалось лишь случайным и возможным, оно становится действительным и установленным фактом».
Возвращение Трампа подтверждает правоту Гегеля. И речь тут идет не о гротескной фигуре самого Трампа. Она — лишь знак того, что эпоха социальной защиты и демократической солидарности бесповоротно кончилась и наступает эпоха незащищенности, взаимной ненависти, раскола и страха. Правый популизм — только симптом этого эпохального сдвига.
Сторонники Трампа празднуют его победу
Фото: АР
На первый взгляд, сам его приход особенно не грозит обществу, ведь он как будто не меняет структуры политических институтов. Остаются партии, выборы, парламенты и т. д. Но воображаемые сообщества, стоящие за этими институциями, обретают совершенно иную конфигурацию. Повсеместные всплески антисемитизма — важный симптом этого превращения. На самом поверхностном уровне правый популизм ведет к травле мигрантов и университетов, ставших оплотом левого популизма. Но на более глубоком уровне трансформируется сама ткань общества.
Раньше в основе групп был индивид, сохранявший свободу мнений и способность переходить из группы в группу. В 2004 году Майкл Хардт и Антонио Негри выпустили чрезвычайно влиятельную книгу «Множество. Война и демократия в эпоху империи». Книга была почти мгновенно переведена на русский, так как затрагивала очень острые для того времени вопросы. Авторы утверждали, что развитие демократии достигло такой стадии, что вошло в противоречие с суверенитетом как принципом единовластия, объединяющем народ в некий неразличимый «гомогенный субъект». По мнению Хардта и Негри, развитое демократическое сообщество отменяет суверенитет и превращается из однородной массы во «множество»:
«…множество не является общественным организмом как раз по этой причине: его нельзя свести воедино, оно не сводит разнообразие людей к единой формуле суверенитета. Иначе говоря, множество не может быть источником суверенитета».
Оно является совокупностью индивидов.
Именно с этим отчасти утопическим идеалом окончательно порывает правый популизм. Человек перестает быть независимым индивидом и все чаще идентифицирует себя с группой, охваченной страхом и ненавистью к воображаемому врагу. Соответственно ощутимо падает мораль, компетенция и интеллектуальный уровень многих государственных деятелей. Институции на поверхности остаются прежними, но наполнение их радикально меняется. Закон, который постулировал равенство граждан перед правосудием, перестает быть незыблемым принципом и все чаще ставится на службу политическим интересам. Трансформируется роль медиа в обществе, возрастает роль крупного капитала, начинающего без стеснения обслуживать интересы антилиберальных движений. Последствия таких изменений, как мне кажется, драматичны и до конца еще не осознаны. Никто не знает, являются ли эти изменения провозвестником более глубоких структурных перемен или это временные признаки дисбаланса, который приведет к новой стабилизации. Я, однако, убежден, что правый популизм — это лишь поверхностный признак чего-то более серьезного и глубокого.
Вы прочитали материал, с которого редакция сняла пейволл. Чтобы читать материалы Republic — оформите подписку.