Дмитрий Быков
Антигерои последних лет в российской культуре — мастера вдохновенных доносов. Донос до некоторой степени уравнивает Никиту Михалкова и Захара Прилепина с блогером на довольствии администрации президента Ильей Ремесло и серийным доносчиком Абатуровым-Коробковой. Дмитрий Быков предпринимает увлекательное путешествие к литературным истокам этого важнейшего жанра русской культуры, а в финале объясняет, почему его поэтическое руководство о том, как правильно написать донос, не имеет никакого практического смысла.
Донос в сегодняшнем мире (далеко не только в России, что утешительно) — вполне легитимный жанр, причем, пожалуй, один из самых распространенных. Давно выходят романы в форме доносов — тут пионерами выступили авторы русских конспирологических, антинигилистических детективов вроде «Некуда» Лескова или «Взбаламученного моря» Писемского, который Писарев назвал «Взбаламученным морем авторской желчи». Да и «Бесы», если честно, недалеко ушли. Литературные достоинства — вопрос отдельный: «Пусть будет хоть памфлет, но я выскажусь». Искренность искупает многое.
В ХХ веке эта традиция мощно продолжилась — например, романом «Тля» Ивана Шевцова или романом «Чего же ты хочешь» Всеволода Кочетова, уцелевшим в литературе благодаря двум гениальным пародиям. Русский конспирологический роман обладает своим набором устойчивых черт: в нем непременно наличествует роковая женщина в функции медиатора, двойного агента, соединяющего полицейский мир с миром заговорщиков. Свежий пример — «Хроники русской революции» Кончаловского, где пародируются все штампы охранительного детектива; между прочим, он и был по природе своей охранительным, благонамеренным.
Не зря «Кровавый пуф» — двухтомный донос на все русское общество — написан Всеволодом Крестовским, автором «Петербургских трущоб» и штатным сотрудником Министерства внутренних дел. Главными врагами в конспирологическом романе всегда выступают члены «малого стада», или «химеры» в терминологии Льва Гумилева: в теле большой империи заводится зловредная группа с разлагающими целями и ценностями. Это могут быть евреи (чаще всего), поляки и кавказцы, а могут быть социальные категории — студенчество, богема. Обязательно есть совращаемый добрый русский человек, который становится либо моральной, либо физической (как Шатов) жертвой революционного кружка. И, разумеется, носителем истины и спасителем заблудших является интеллектуальный силовик — одному Достоевскому хватило вкуса обойтись без такого героя и ввести вместо него загадочную фигуру Ставрогина, который в итоге и стал главным открытием романа.
В основе романа-доноса всегда лежит глубоко пессимистическое, даже эсхатологическое представление о русской современности. Все плохо, империя обречена, мы самые добрые и доверчивые — именно поэтому в нашем могучем, но рыхлом теле завелись социальные паразиты, шпионы, иноагенты, развратные посланницы Запада, вроде кочетовской Порции Браун, превратившейся у Сергея Смирнова в Порцию Уиски. Этот эсхатологизм, который обеспечивает россиянам большую часть общенациональных психических расстройств, связан с тем, что проект «опричнина» не существует без постоянной угрозы конца света, без неотступного страха, одновременно мобилизующего и обессиливающего (вот поистине самое невыносимое сочетание).
Поскольку опричнина отрицает идею прогресса, идеал видит в прошлом, а в настоящем — одну сплошную деградацию, роман-донос постоянно напоминает читателю, что он находится в положении Робинзона на тонущем острове или, того хуже, в положении Серой Шейки посреди смерзающейся полыньи. Роман-донос эксплуатирует тревожно-мнительное состояние большинства россиян, их уверенность, что их зыбкое и хрупкое благополучие круглосуточно подтачивается врагами, а если не врагами, то ходом вещей, старением, деградацией.
В сущности, проект «опричнина» в силу своей интеллектуальной скудости и был рассчитан ненадолго, он и так непозволительно задержался, а так-то уже в петровское время было ясно, что репрессивное государство с садомазохистской сектой во главе полностью иссякло, выродилось в беспрерывное хождение по кругу. Ожидание Ревизора, или капитана Копейкина, или прилета загадочного щедринского ОНО было важнейшим лейтмотивом русской литературы, которая вся — об иссякании, вырождении и о том, что нонеча не то, что давеча. Об этом вся литература дворянского вырождения, вся «Анна Каренина», весь «Вишневый сад», с этими мыслями умирал старик Болконский, ими мучился фонвизинский Стародум и грибоедовский Скалозуб — и конспирологический роман постоянно рассказывает о том, как все портится и умирает. Это касается дворянских усадеб, советских дач и постсоветских частных школ.
Рука об руку с конспирологическим романом идет роман семейного упадка — тоже повествующий о том, как разоряется процветающее семейство под воздействием вредоносного прогресса. Россия заразила этим жанром всю Европу, и появились многочисленные «Будденброки», «Семья Тибо» и «Братья Лаутензак», — не надо забывать лишь, что выросли все они из «Господ Головлевых». Вообразите Салтыкова-Щедрина, отравленного конспирологией, — и у вас получатся антинигилистические и антидиссидентские романы шестидесятых-восьмидесятых годов ХХ века. Да их и сейчас полно — один Юрий Козлов чего стоит.
Все это очень мило, скажете вы, но мы ведь собирались поговорить не столько о доносах в литературе — они не так вредны, хотя в моральном отношении, пожалуй, еще и более растлительны. Мы собирались поговорить о доносе как о бюрократическом жанре, о подметных письмах и письмах в редакцию, о разоблачительных фельетонах, о вечных мещанских «настоящим довожу до вашего сведения»! Что же, я думал одно время и об антологии таких доносов: не все же «Литературной газете» печатать их под псевдонимом П. Хохловский! (Хохловский переулок, в котором расположено издание; под этим псевдонимом с особенной страстью и отвагой клеветали и на автора этих строк). Тут есть свои мастера и шедевры, но важно помнить главный закон литературоведения: поэтика тесно увязана с прагматикой, структура текста определяется сверхзадачей!
И вот тут профессионального доносчика ждет сюрприз: он, как правило, заблуждается насчет истинных своих мотивов.