Николай Овчинников
В среду Republic опубликовал колонку писателя Дмитрия Быкова «Стенгазета на "Титанике"», посвященную молодежной культуре воюющей страны и обозревательнице журнала «Афиша» Шуре Богачевой. В российском интернете колонка произвела эффект разорвавшейся бомбы — зумеры уже двое суток гоняются за Дмитрием Львовичем, чтобы сказать ему, как он им безразличен. Но вопросы, которыми задается автор, — о протестном потенциале субкультур и этичности пиров во время чумы — кажутся нам важными, как и сам факт образовавшейся вокруг этого текста дискуссии. На Republic писателю отвечает музыкальный критик и в прошлом обозреватель «Афиши Daily» Николай Овчинников.
Дмитрий Быков когда-то пришел в мою жизнь через журнал «Афиша» — в очередном номере был довольно лихой и жесткий профайл писателя. Через журнал «Афиша» вообще многое тогда приходило в мою жизнь: от певицы Бьорк до Вонга Карвая. Как сказали, так и было: многие мои сверстники узнавали о Быкове, Антоне Корбайне и Ларсе фон Триере благодаря «Афише», Time Out и другим лайфстайл-изданиям.
Прошло двадцать с лишним лет, и писатель Дмитрий Быков снова приходит в мою жизнь — с критикой нынешней «Афиши», а точнее даже — с критикой конкретной журналистки, Шуры Богачевой, которая исследует всполохи новой культуры в России «темных двадцатых».
В одном абзаце очень много раз употреблено слово «фашизм», в другом говорится, что «из русской жизни ушла социальность», светская хроника (кто-нибудь объяснит, почему поход во дворы на Китай-городе или дискотека от медиа «Дурка» — это светская хроника?) — это «стенгазета на "Титанике"», модные медиа заменили повестку «повесточкой» и так далее. Короче, Дмитрий Быков очень недоволен.
И понятно, почему он недоволен. Когда ты, будучи важным литератором эпохи, выдавлен из родной страны за свою точку зрения, страна параллельно творит всякие непотребства, а жители этой страны пьют латте и танцуют — это правда может вызвать раздражение.
Мне знакомо это чувство, я в чем-то его даже разделяю.
Но мне хочется поговорить скорее не о колонке Дмитрия Быкова и ее тезисах, а о самой культуре «темных двадцатых», которая так не понравилась писателю и о которой пишут и Богачева, и ее коллеги.
Что такое «темные двадцатые»?
Сам этот термин придумал журналист Даня Порнорэп, когда подводил музыкальные итоги 2024 года. Медиа в принципе падки на различные термины и названия новых жанров — и в итоге «темные двадцатые» прижились как в «Афише», так и в других изданиях. Оказалось, что этот зонтичный термин вполне себе подходит для описания происходящего в стране. Если кратко, то «темные двадцатые» — это и рэпер Icegergert, и пост-панк пятой волны, и окуклившаяся киноиндустрия со сказками и валом очень злободневных сериалов про девяностые, и мода на фолк, и книга «Евгений Онегин. Блэкаут». Это эпоха, когда много чего стало нельзя, много куда стало нельзя — но желание высказаться не исчезло, а посадить всех на бутылку и в Бутырку невозможно.
«Темные двадцатые» — это эпоха сопротивления материала.
И еще это время тотальной дефрагментации. Как правильно отметил мой коллега Володя Завьялов, раньше баттлы обсуждали на канале «Культура», а Дудь* ходил к Урганту, а теперь «ничто не сможет собрать в одном месте 19-летнего подписчика телеграм-канала «Дурка», 33-летнюю бежевую маму, 45-летнего бумера из фейсбука** и какого-нибудь 35-летнего айтишника, сходившего на концерт «Сироткина»». Вроде бы страна должна была стать монолитной, а в итоге мы пришли к тотальной дефрагментации. Ни у кого нет никакого согласия ни с кем, а социальные группы и вовсе могут чураться друг друга, потому что настучать на неприятного человека стало очень легко.
Естественно, термин «темные двадцатые» вызывает вопросы. Исследователь музыки Петр Полещук в «Правилах Жизни» очень правильно написал, что мы пытаемся прикрыть реальность вайбом: «Мы как будто скрываем проблемы времени за эстетикой, стараемся увидеть нечто красивое зачастую в катастрофическом, что-то адаптивное — в ситуации, когда адаптироваться становится все сложней».
Вопрос в том, насколько описание этого вайба, как и он сам, являются просто попыткой укрыться в убежище.