Николай Эппле
Фото предоставлено Николаем Эппле
В издательстве VidimBooks вышла книга Николая Эппле «Волшебная страна и ее окрестности». В ней рассказывается о двенадцати британских авторах, знаменитых и не очень, принадлежащих к общей литературной традиции. К ней Эппле относит Милна, Льюиса, Кэррола, Толкина и даже Роулинг. Ольга Серебряная поговорила с Николаем Эппле о том, где находится его Волшебная страна, как она сочетается с «неудобным прошлым», при чем здесь христианство и почему для того, чтобы писать для детей, не надо писать для детей.
«Когда мир теряет ориентиры, появляется потребность его переизобрести»
— Ваша книга посвящена литературе Волшебной страны. Как бы вы в самом общем виде определили Волшебную страну, о которой ведут речь ваши герои-писатели?
— Общепринятого названия для этой традиции нет. Соответственно, «литература Волшебной страны» — это моя гипотеза. Я ее так называю, потому что мне кажется, что это определение работает лучше, чем другие. И в рамках этой гипотезы произведения, о которых я пишу, — это отблески Волшебной страны как реальности, в которой, во-первых, есть вполне последовательные и стройные законы, и это законы моральные. Джордж Макдональд об этом специально пишет, а из остальных некоторые прямо это цитируют, некоторые молчаливо поддерживают. Во-вторых, это стихия фантазии в английском понимании fantasy — не как самовыражения и стихийного творчества кто во что горазд, а как приобщения к стихии воображения, близкой к магии тех самых fairies. В-третьих, все же не получится от этого уйти и этого не сказать: основные представители этой традиции — христиане, и для них фантазия есть реализация человеческого дара, творческого дара.
— Как связано ваше обращение к литературе Волшебной страны с сегодняшним днем?
— Том Шиппи — один из лучших, на мой взгляд, специалистов по Толкину, в книге «Дж. Р. Р. Толкин: Автор века» обращает внимание на довольно любопытный феномен. Считается, что есть серьезная, «настоящая» литература — «Война и мир», например, а есть фэнтези, и это либо не очень качественная литература для подростков, либо что-то очень массовое, как боевички или фильмы про драконов. Но оказывается, что именно вымышленные миры, именно фантастическая в широком смысле литература, не реалистическая (куда входит не только научная фантастика, но и фэнтези и книжки про драконов, и Кафка с Оруэллом) побеждает реалистическую литературу и на полках магазинов, и в умах аудитории, отвечая на какую-то очень важную и серьезную потребность.
Шиппи объясняет это тем, что в ситуации, когда у людей появляется ощущение, что мир трещит по швам и происходит переоценка ценностей, реализм не очень помогает. А когда автор освобождается от оков реальности, но не освобождается от моральных законов, это позволяет сориентироваться в ситуации потери ориентиров. Любопытно, что с начала полномасштабной войны продажи Оруэлла в России стремительно выросли, он вышел на второе место среди бестселлеров и довольно долго там держался (первое место все эти годы стабильно удерживает self-help пособие «К себе нежно» Ольги Примаченко — очень понятно, почему). Также среди бестселлеров оказались Себастьян Хафнер с «Историей одного немца», «Мобилизованная нация» Старгардта, Ханна Арендт. Мое «Неудобное прошлое» тоже там появлялось. Но Оруэлл держался стабильно. Очевидно, что люди покупают Оруэлла не потому, что им хочется забыться, а, наоборот, потому что это позволяет понять, где мы оказались и что с нами происходит. И Шиппи доказывает (и я с ним согласен), что интерес к Толкину объясняется тем, что мы оказались в ситуации, схожей с той, в которой находились и Милн, и Толкин, и Льюис, будучи представителями «потерянного поколения», когда было ощущение, что мир летит в тартарары.
Клайв Стейплз Льюис
Причем после 2022 года наш опыт в этом отношении стал более объемным и более близким к их опыту. Не только потому, что опыт войны стал для нас актуальным, но и потому что до этого жители постсоветского пространства жили в парадигме, заданной окончанием Второй мировой войны, в которой добро торжествует над злом на поле боя. А оптика авторов «потерянного поколения» была иной — об этом очень отчетливо говорят в письмах и Толкин, и Льюис. Ведь «Властелин колец» довольно парадоксальная книга — это героический эпос, основной посыл которого в том, что сила ничего не решает. Эти авторы отчетливо видели, как победа в Первой мировой войне фактически привела ко Второй, а победа во Второй мировой — к началу холодной войны. Они видели, как торжество военной силы оборачивается катастрофой. И в ситуации, когда мир теряет ориентиры, появляется потребность его переизобрести, чтобы заново — в новых декорациях, когда старые уже не помогают, — поставить основные вопросы. При этом есть представление, которое хочется проверить, так сказать, экспериментальным образом: о том, что законы морали незыблемы. Для этого и создается вторичный мир, в котором производятся все эти эксперименты, ставятся и переформулируются базовые вопросы — и мы получаем возможность сориентироваться и понять, что с добром и злом ничего не случилось, они не поменялись местами, что они есть — просто нужно уметь их нащупать в новых обстоятельствах. Про это есть знаменитая цитата из «Властелина колец», разговор Арагорна с Эомером в начале второй части:
«— Когда кругом чудеса, то и сам себе лучше не верь. Все на свете перепуталось. (…) Как в такие дни поступать и не оступаться?
— Да как обычно, — отвечал Арагорн. — Добро и зло местами не менялись: что прежде, то и теперь, что у эльфов и гномов, то и у людей. Нужно только одно отличать от другого — в дому у себя точно так же, как в Золотом Лесу» (Пер. В. Муравьева).
И в этом, возможно, наша ситуация сегодня родственна их ситуации тогда.
— Вы видите что-то специфически британское в этой традиции?
— Конечно. Все авторы, о которых я пишу, — англичане. Я несколько раз заикался о том, что хорошо бы написать второй том, есть еще ряд авторов, которых хочется туда включить: Уильям Моррис, лорд Дансени, Диана Уинн Джонс, Нил Гейман, и так далее. Но, например, Урсула Ле Гуин, одна из основных фэнтези-авторок, — американка. И если приглядеться, очень видно, насколько она другая. Все-таки эта традиция очень английская. В нее можно прийти извне, но нужно прийти именно в нее — как, например, Элиот, американец, ставший англичанином. Кстати, принадлежность Элиота к описываемой мной традиции — интересная тема, но это отдельный разговор. В каком-то смысле классический английский роман, который так блестяще пародирует Кларк, — тоже важное основание этой традиции. Той же Роулинг не было бы без традиции английского романа: берем Диккенса с его сиротками, атмосферу английских частных школ, добавляем деталей по вкусу — и готово. Или другой пример: все те же моральные ориентиры, незыблемые моральные законы, достаточно их немного преломить — и у тебя получается классический английский детектив. Детектив почему работает? Потому что тоже держится на очень четком представлении о добре и зле. И получается Агата Кристи, например.
— Это правда, я на себе это почувствовала в первый год войны: я ничего не могла читать и смотреть, кроме английского детектива. Потому что там есть порядок.
— Да, английская литературная традиция — это космос в греческом смысле этого слова, то есть очень стройный и упорядоченный мир, который именно поэтому иногда интересно встряхнуть. Знаете, есть такие сувениры — кажется, это называется «снежный шар», — которые можно встряхнуть, и там красиво оседает снег. Именно это делает, например, Льюис Кэррол: он все встряхивает, переворачивает с ног на голову, а потом ты наблюдаешь, как оно само красиво встает на ноги. Кэррол и культура абсурда, non-sense, возможны, когда есть sense, очень твердая культура здравого смысла, — и тут важно, конечно, что Кэррол был по специальности логик. Честертон — тоже выдающийся мастер причудливых поворотов, но он же мастер освежающего здравого смысла: «Честертон и неожиданность здравомыслия» называлась давняя и важная статья Сергея Аверинцева. Пожалуй, это и есть ответ на ваш вопрос. Если нужно выбрать какой-то один ответ, чтобы объяснить, почему важно, что это традиция английская, то пусть это будет указание на базис здравого смысла.
«Матушка английская литература жива, и все с ней в порядке»
— Среди двенадцати героев вашей книги — а она открывается главой о сказочнике и проповеднике Джордже Макдональде (1824–1905) и заканчивается рассказом о Джоан Роулинг — есть два автора, которые, на мой вкус, выпадают из ряда создателей волшебных миров. Это Льюис Кэррол и автор «Винни-Пуха» Алан Александр Милн. От авторов, которых вы разбираете, их отличает максимальная абстрактность, формульность их творений. Кроме того, в их книгах нет никакой особой связи с христианством — по крайней мере, я эту связь не чувствую.