Армен Захарян
Фото из архива Армена Захаряна
В издательстве книжного магазина «Бабель» (Тель-Авив) вышла книга Армена Захаряна «Письма темных людей», выросшая из популярного выпуска его ютуб-канала «Армен и Фёдор». Литературный критик Лиза Биргер поговорила с Арменом Захаряном о том, зачем заниматься просвещением во время войны.
— Первый вопрос — конечно, об истории вашей новой книги. Она возникла из эпизода канала, или все-таки наоборот?
— Этим сюжетом я занимался много лет. Мне кажется, впервые я выступал с каким-то коротким рассказом о нем еще летом 2023 года, а к тому моменту уже несколько лет интересовался им, читал, изучал. Он мне казался — и продолжает казаться — очень важным.
Большая публичная работа вышла осенью 2025-го на канале. Я знаю, что этот эпизод для многих наших зрителей стал рубежным: я провожу лекции, встречаюсь с людьми, и регулярно после каждой лекции ко мне подходят и благодарят именно за эту работу. Она оказалась очень созвучной моменту — тем ощущениям, страхам, которые мы все сейчас переживаем.
https://www.youtube.com/watch?v=4lIfx8Zyk_8
И поэтому, когда мы с Женей и Леной Коганами из «Бабеля» говорили о возможной книге, мне показалось хорошей идеей выпустить эту работу именно так. YouTube — это spoken word, чуть другой жанр. Нужно было поработать над текстом, привести его к формату, который подходит для публикации.
— Меня поразило предисловие — в нем нет ни слова ни про связь времен, ни про то, как читать эту историю сегодня. Наоборот, вы как будто намеренно отстраняетесь от современности.
— Я вдохновлялся теми авторскими предисловиями, которые можно обнаружить в текстах XVI века, может быть, второй половины XV или первой половины XVII. Это тот исторический период, в который помещена вся история противостояния Иоганна Рейхлина и Иоганна Пфефферкорна.
Я вообще во многом ощущаю себя человеком, отчасти живущим в той эпохе. Макиавелли, когда жил в изгнании, в письме к Франческо Веттори рассказывает о том, как он вечером приходит в свой кабинет, открывает любимые книги — книги древних — и обнаруживает себя в обществе людей, с которыми ему всегда есть о чем поговорить, чьим обществом он невероятно дорожит. Он живет параллельно в двух мирах: в своем XVI веке — и одновременно в мире античности. Что-то похожее испытываю иногда и я. Это, конечно, не позволяет отгородиться от окружающей реальности — она слишком вопиюща, чтобы от нее можно было отгородиться. Но это позволяет почувствовать себя как дома — там, в их обществе.
— Мне всегда казалось, что вас в первую очередь интересует модернизм — XX век между двумя мировыми войнами. Джойс-проект, Пруст-проект… Но в последнее время вы все чаще обращаетесь к куда более давним текстам. Какая эпоха для вас наиболее своя?
— Здесь я сошлюсь на Мишеля Монтеня, который достаточно исчерпывающе об этом сказал: «Иногда я противоречу себе самому, но истине, как говорил Демад (афинский оратор. — Republic), я не противоречу никогда». Очевидно, был период, когда я практически был растворен в Джойсе. Это был очень важный экзистенциальный опыт, который многому меня научил.
Вместе с тем эпоха как историческая параллель, которая мне наиболее близка, — это Возрождение в очень широком смысле. От проторенессанса XIV века, Боккаччо и Петрарки прежде всего, но и Данте, которого Лосев называл фигурой, воплощающей сам проторенессанс, — вплоть до совсем поздней ренессансной литературы, которую не все исследователи согласны признавать ренессансной. Например, до Сервантеса и Шекспира, а это уже начало XVII века. Вот с этой огромной эпохой, охватывающей XIV, XV, XVI века, я себя более всего отождествляю.
Обложка книги Армена Захаряна «Письма темных людей» (2026)
— Вы говорите на пяти языках, читаете ли книги, о которых рассказываете, в оригинале?
— Когда есть возможность работать с текстом оригинала, я с ним обязательно работаю. Но не всегда есть возможность читать полноценно — иногда это требует очень больших усилий. Например, я учу итальянский язык, надеюсь, что скоро он будет полноценным шестым. Но работать с текстами на итальянском я могу уже сейчас, потому что знание других иностранных языков, в том числе испанского, очень в этом помогает. А немецкого у меня нет совсем. Если я открою оригинал — скорее всего, пойму отдельные слова, но собрать картинку в целом не получится.
Из последнего — я с удовольствием проводил работу по сличению разных русскоязычных переводов «Дон Кихота» с оригиналом. Пришел к неожиданным для себя выводам. Возможно, из этого получится впоследствии какой-то материал для канала, или лекция, или курс лекций.
— Я спрашиваю из конкретного наблюдения: очень часто вижу переживания людей, которым кажется, что переводы бывают абсолютно верные и абсолютно неверные, — и читая «неверный», они убеждены, что не могут увидеть истинный свет текста. Это реальная проблема?
— Мне не кажется, что такая проблема действительно остро стоит. Рецепт, которым я пользуюсь сам: вам нужен хороший уровень прежде всего английского языка. Именно на английский делается больше всего качественных переводов с самых разных языков. Вы никогда не овладеете всеми языками. Вы не сможете владеть и немецким, чтобы читать «Фауста» в оригинале, и испанским, чтобы читать Сервантеса, и шумерским, и аккадским, чтобы прочитать шумерские и аккадские версии эпоса о Гильгамеше.
Очень часто так получается, что ты хочешь прочитать какой-то древний текст — например, «Парцифаль», рыцарский роман высокого Средневековья, написанный на средневерхненемецком языке Вольфрамом фон Эшенбахом. По-русски есть, насколько мне известно, всего один вариант перевода, неполный и несколько искаженный стилистически. Но если ты будешь искать переводы на английский, то найдешь переводы на любой вкус: один буквально передает текст, другой художественно его обрабатывает. Английский в этом плане становится такой палочкой-выручалочкой.
— А что вы читаете для себя — не для подготовки к лекциям?
— То, что я читаю для подготовки, — это то же самое, что я бы читал по собственному выбору и для личного удовольствия. Когда читаю «Историю Флоренции» Макиавелли или «Смерть Артура» Томаса Мэлори, я действительно получаю от этого огромное удовольствие. И это то, что я выбираю читать, то, о чем я выбираю рассказывать.
— Вы говорите о счастье читателя, который читает с удовольствием. Но вот вопрос про природу этого удовольствия: в «Письмах темных людей» нас трогает сама книга или сюжет, для которого она стала рычагом? Что именно производит то самое воздействие?