Сергей Невский
Вышедшая в октябре прошлого года книга Елены Якович «Двое» описывает последние годы жизни Дмитрия Шостаковича. Она составлена из интервью с его вдовой Ириной Антоновной, записанных Якович на даче композитора в Жуковке во время пандемии. По просьбе Republic книгу прочитал композитор Сергей Невский и в рубрике «Воскресная проповедь» объясняет, чем она может пригодиться даже тем, кого не так уж сильно занимает личность и творчество самого композитора.
Несмотря на то, что биография Шостаковича была практически полностью задокументирована, его частная жизнь остается зоной умолчаний и догадок. До сих пор в мире проходят симпозиумы, посвященные вопросу, был ли Шостакович официальным художником, внутренним эмигрантом или даже диссидентом. Сама фигура Шостаковича ускользает от описаний и трактовок. Большая часть его жизни описана языком советского официоза, который он сам мастерски спародировал в «Предисловии к полному собранию своих сочинений для голоса и фортепиано оп. 123»:
«А вот и подпись. Первый секретарь Союза композиторов РСФСР. Просто секретарь Союза композиторов СССР».
Известной попыткой проникнуть за официальный фасад в жизнеописании Шостаковича является «Свидетельство» Соломона Волкова, основанное на беседах с Шостаковичем, но достоверность этих расшифровок много раз подвергалась сомнению. Наконец, есть письма Шостаковича близким друзьям, Исааку Гликману и Ивану Соллертинскому. Стиль композитора в них очень узнаваем и в целом дает представление о его характере, но реальность в них — в силу осторожности автора — дана лишь намеками и образует непростой узор метафор, стилизации официального советского языка и умолчаний.
Особенность книги Елены Якович, точнее, интервью, вошедших в итоге в книгу, в том, что это — первое подтвержденное свидетельство о Шостаковиче, в котором мы смотрим на его жизнь и его быт с очень близкого расстояния. Взгляд этот полон любви, и в то же время он дает пространство для описания несовершенств и неловкостей, неотделимых от самого хода жизни в советскую эпоху. Шостакович в этих воспоминаниях — очень ранимый, хрупкий человек. Один из самых трогательных моментов в книге — сцена, в которой Дмитрий Дмитриевич делает Ирине Антоновне предложение и дает ей час на раздумья.
«Я тоже все упиралась, до тех пор, пока он не вышел из себя и не поставил вопрос ребром: "Даю тебе час, или ты становишься моей женой, или нет". Это было серьезно сказано. Тут я поняла, что если отвечу "нет", то завтра его уже не будет. И тогда я задумалась, пошла домой и собрала чемоданчик, чтобы переехать к нему. Мне и в голову не пришло, что надо взять такси. Я поехала на метро, с пересадкой, в час не уложилась. И когда добралась, он считал, что я уже не приду. Он позвал своего приятеля, они купили бутылку водки, выпили ее, и он был пьяный и очень несчастный. Я уложила его спать. И началась какая‑то другая жизнь. Нельзя сказать, чтобы очень спокойная. Но другая».
Чуть позже Шостакович пишет своему близкому другу Исааку Гликману:
«Ирина очень хорошая. Однако с моими друзьями она от смущения ведет себя как школьница, попавшая в компанию взрослых. Ну, да это скоро пройдет. Поэтому не обижайся на молчаливость и смутительность».
Читая книгу Якович, мы видим, сколь неотделим был быт великого человека от условностей советского морока и насколько ничтожными были те привилегии, которые мог себе позволить главный советский композитор: поездки в переполненных автобусах («Дмитрий Дмитриевич купил бутылку водки и батон вареной колбасы», — отмечает Ирина Антоновна), более чем скромный финский домик (знаменитая «двадцатка») в доме творчества композиторов в Репино и такая же съемная дача в доме творчества композиторов в Дилижане в Армении. Дилижанский дом творчества, кстати, по-прежнему существует и включает две опции расселения: «стандартный коттедж» и «роскошный коттедж» — наверняка у Дмитрия Дмитриевича коттедж был роскошный, но этой роскоши было далеко до уровня жизни среднего директора рынка начинавшейся брежневской эпохи.