Василий Сигарев
2 марта из жизни ушел драматург и режиссер Николай Коляда, основатель «Коляда-театра» в Екатеринбурге, один из самых важных российских театральных режиссеров конца XX и XXI века. Коляда принципиально жил и работал в родном городе и был настоящим гением места. Republic попросил Василия Сигарева написать некролог своему учителю. Вместо этого спустя месяц Сигарев прислал в редакцию пьесу памяти своего учителя и попросил опубликовать ее в авторской редакции. Премьера новой пьесы Сигарева — честь для любого издания, и мы с радостью ее принимаем, публикуя ее вместо нашей традиционной рубрики «Воскресная проповедь». Особо чувствительных к использованию мата в искусстве просим от чтения этого текста воздержаться.
«Да пошел ты нахуй, Сигарев!»
диалоги с Колядой
Мы, на самом деле, близки с Николаем Владимировичем особо не были. Я его при нем называл Николаем Владимировичем, а без него, за глаза — Колядой. Мне бы хотелось называть его Колядой и при нем, но Коляда — это для меня на «ты», и я даже не пытался ни разу поэтому. Я его стеснялся, и он как будто стеснялся меня тоже. У нас даже не получалось вместе бухать — мы пару раз пробовали, и нам было как-то неудобно друг перед другом. Сидели, о хуйне, как трезвые, говорили. Но несколько раз случалось, когда оба были в «загулах», и Николай Владимирович звал в гости.
И тогда — да! Были почти друзьями. «Расскажи про "Сказку", а то все пиздишь про нее, что твоя любимая, может, ты нихуя не понял… Да нихуя ты не понял, Сигарев! Не было у нас с Иркой любви никакой. Из Салды он, блять! Из какой ты Салды?» — «Из Верхней». — «Из Хуерхней». — «Вы сами из какой-то Пиздогорьковки». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев!» — в шутку ругался он. И хохотал. А мне так хотелось тоже сказать «Коляда» и перейти на «ты». Но я чувствовал его как отца и мог быть только на «вы». Хотя со своим отцом я не был на «вы», звал его на «ты» — Па. А Николай Владимирович был как бы отцом следующего уровня, где не ДНК главное, потому, видимо, я не мог перейти на «ты» даже бухонький.
«Да пошел ты нахуй, Сигарев! Ты че такой талантливый?» — «А вы тоже че такой?» — «Дак я, знаешь, сколько пьес написал, а ты из Салды. Да забудут нахуй твой этот "Пластилин" и мое все забудут… А ты даже цветочек на могилку не принесешь». — «Я принесу». — «Да хуй ты там нахуй что принесешь! Ты в Москву уедешь. И пиздуй. А ты знаешь про меня, кто я?» — вдруг спросил он. «Знаю. Солнце русской драматургии». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев. Знаешь ты все». Я знал и ответил: «Про Сашу». «Да пошел ты нахуй, Сигарев. Манюра! — крикнул Николай Владимирович одной из девяти кошек. — Это ты мне на ногу насрала? Иди сюда, — и указал на меня. — А этот цветочек на могилку не принесет…».
Кошка Манюра подошла, Николай Владимирович схватил ее и со всей дури, как сквишку или тесто, стал тискать на коленях, переворачивать, мять, в итоге пытался ее лобызать, нагибаясь и не доставая до пуза Манюры. «Я в кресле спал, между пальцами мне кто-то из них насрал на ноге». — «Дак вы в запое — они ебу и дались, видно же». — «Знаешь, как много серут?»
Николай Коляда
страница Николая Коляды vk.com
Я уже видел, но Николай Владимирович решил доказать, поднялся, повел меня в ванную и показал дно акриловой ванны, обильно усеянное гильзами кошачьего говна, но вдруг сменил тему: «Сигарев, а че ты ко мне приперся?» — «Сами позвали». — «Пиздуй домой, к жене. Ты че бухаешь вообще? У тебя ребенок». — «А вы че бухаете? У вас больше детей». — «Да какие это дети? Цветочек на могилку не принесут». — «Принесут». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Ты нахуя с Трояновой спутался? Возвращайся в семью». — «Нихуя себе риторика». — «Я деревенский — мне можно». — «А на любовь поебать?» — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Не поебать».
Помолчал и добавил: «Сигарев, ты вообще откуда такой взялся?» — «Из Верхней Салды», — ответил я, и понял, что он меня сейчас заебет с этой Салдой, и решил отомстить за Троянову: «Я думал, что Саша — это ваш сын, когда позвонил вам, а он ответил». — «Долбоеб, что ли? Это немец, переводчик». — «Я представлял, что у вас пятикомнатная писательская квартира. И там сын Саша ходит. Дэцэпэшник». — «Ебанулся?» — «Потому что он по-русски плохо говорил», — пошутил я. «У меня вообще детей нет, я с женщиной даже не ебался ни разу, иди в жопу, Сигарев». — «А с Иркой Лаптевой?» — «Нет! Я тебе говорил уже, отъебись».
Коляда обиделся ненадолго, а потом заявил: «А ты попробуй счастливым быть». — «Я и пробую». — «Ничего ты не пробуешь, бухаешь только. Пьесы почему не пишешь?» — «Не хочу, надоело». — «А что хочешь?» — «Кино хочу делать». — «Да говно твое кино». — «Мне театр так же, как вам кино». — «Ничего ты не понимаешь, Сигарев. Ты когда в театре первый раз был?» — «Вы ж знаете. На премьере своей "Метели" в Камерном. И мне не понравилось». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Не понравилось ему. А хоть что-то понравилось в театре?» — « "Пластилин" понравился серебренниковский. Там еще история была. Театр же мне два года его не показывал… боялись, что закрою, если не понравится, так как у нас договора даже не было. Я пьесу Серебренникову бесплатно дал после читки на Любимовке, а театр даже такой договор со мной почему-то не заключил. Потом их позвали на фестиваль в Висбаден, и меня позвали. Театр не стал делать мне визу — я сделал сам и приехал. Захожу в палатку фестивальную вечером, а там вся труппа сидит, бухает. Они прям напряглись все. А я такой: "Здрасьте, приехал спектакль посмотреть. Кирилл, если он мне не понравится, я его закрою, а если понравится, я тебе дам"». — «Да пиздишь ты все, Сигарев!» — «Не пиздю, клянусь». Коляда заржал: «Ты долбоеб, такое при всех говорить?» — «Да похуй. Я на следующий день, когда уже сцену поцеловал (у вас насмотрелся, кстати), подошел к Кириллу и сказал, что от своих слов не отказываюсь». — «А он че?» — «Нахуй послал в шутку». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Пиздишь ты все. Не верю». — «Да». — «Пиздишь». — «Нет». — «Пиздишь».
Я не стал перечить. Коляда какое-то время думал о чем-то, закурил. Потом вдруг заржал:
«А нахуя ты мне младенца в банке подарил, Сигарев, ты долбоеб?» — «Прикольно же. Думал, в спектакль в какой-нибудь возьмете». — «А где ты его взял?» — «В пединституте, когда учился, спиздил. Это препарат называется. 14-недельный выкидыш». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев, со своим выкидышем! Мы его с Володей Кравцевым похоронили, прости Господи». — «Отпевали?» — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! А ножи ты мне нахуя подарил?» — «Я не знал». — «Это потому, что ты — долбоеб. Поэтому мы с тобой и сремся постоянно из-за херни». — «Мы по делу сремся». — «По какому делу? Из-за херни всегда. Ты нахуя журналистам сказал, что эту актрису американскую выебал, с которой премию в Лондоне получал?» — «Гвинет Пэлтроу. Дак это вы мне сказали так сказать. Я у вас в кабинете по громкой связи интервью давал. Про нее спросили, а вы шепчите: "Скажи, что выеб"».
Коляда заржал: «Да не мог я такое сказать, я че — добоеб? Я трезвый был». — «Я клянусь, это вы». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Одни проблемы постоянно с тобой. Звонит мне Колясов: Сигарев в ментовке, дело серьезное, спасайте». — «Это с вашего винишка, вы нам в электричку трехлитровую баночку выдали, а мы уже косые были. Колясову на вокзале в Нижнем Тагиле захотелось цыганку, я решил помочь. А их крышевали менты. Они мне попытку завладеть табельным оружием приписать хотели». — «Да пошел нахуй, Сигарев! А че у тебя морда вся в шрамах?» — «Пи́здят иногда». — «Кто, менты?» — «Люди».
Коляда вздохнул: «Долбоеб потому что». — «У нас семейка такая. Я самый нормальный еще считаюсь. У меня еще ножевые есть, хотите покажу?» — «Нет! Чичирка!» — Коляда схватил очередную кошку и стал неистово тискать: «Этот долбоеб, Чичирка, в журнале "Урал" две своих зарплаты в секс по телефону проговорил. Что там хоть тебе сказали-то?» — «Это не я, это — Рома». — «А че вы там с Ромой своим делали?» — «Бухали». — «Ты туда бухать только приходил». — «А че там еще делать, там 3000 рублей платили. А еще вы мне этого жирного дали редактировать. Я его полгода переписывал в самолетах, в гостиницах. Нахуя вы его взяли вообще?» — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Ничего не понимаешь. Так нужно было». — «Сами бы и переписывали». — «Зато ты редактировать научился. А сам цветочек на могилку не принесешь». — «Принесу». — «Ничего ты не принесешь».
Я не стал спорить. Посидели, помолчали. Потом варили и ели пельмени, которые я принес из «Подвальчика» вместе с бухлом.
«Это ты купил?» — «Да». — «Давай я тебе деньги отдам, последние, поди, отдал». — «Не надо, у меня есть». — «А ты вообще на че живешь, Сигарев?» — «Ставят пьесы». — «Ты напиши что-нибудь для денег, а то хуяришь свою чернуху». — «Я написал, по вашему совету. "Детектор лжи"». — «И че, кормит?» — «Кормит». — «Ну и заебись. Это в которой Садальский играл?» — «Да». — «Сколько они тебе заплатили?» — «Три тысячи долларов». — «А проценты?» — «Без процентов». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Ты че такой долбоеб? Тебя наебали. Садальский этот за два спектакля столько получает. Какой пидор он все-таки». — «Дак не он же продюсер». — «Мог бы и совет дать тебе, пидор». — «Вы сами-то меня к этим немцам в издательство засунули с "Пластилином", они с меня больше половины забирают». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! А куда тебя еще засовывать? У меня тоже они больше половины забирают». — «Дак они охуели, там статья типа 5% на поддержку начинающих авторов. Я сам начинающий». — «Тебе губернаторскую стипендию давали?» — «Давали». — «Ну вот и не пизди теперь». — «Да лучше б не давали, 3000 с копейками на сцене вручали. Там в конверте эта мелочь бренчит, испанский стыд за них. Округлите хоть». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Скотина неблагодарная. Я их тоже терпеть не могу, чиновников этих. Они там все твари поголовно, как же они меня заебали, ходишь перед ними пресмыкаешься. Сидит, ничего в жизни не добилась, а ты перед ней ходишь на цырлах, как униженный. Делать что-то хочется, жить хочется, а им похуй на все. Насрать. Только свои интересы». — «Интересы государства». — «Вот такое у них и государство поэтому. Все, в пизду их». — «В пизду — это смерти желать же». — «Никому я смерти не желаю, пусть живут. В ад попадут потом».
Доели пельмени и решили помыть косточки ученикам Коляды по его инициативе.
«Да у вас все ученики эпигонят в начале. Главное, чтобы проходило потом. Я же тоже эпигонил. Сперва, главное, свое писал, какие-то пьесы ебанутые, "Замочная скважина", Пушкина этого стилизовал как-то. Потом вас начитался — и давай успешным становиться. "Черное молоко", "Фантомные боли". Ремарки эти пафосные: "Ну и нечистоплотная ты барышня, родина моя ненаглядная". Их же даже закадровым голосом или вживую со сцены читали. Мне таким убогим такое решение казалось. Я их для настроения писал, а они зачитают страницу текста в начале, а настроение потом не умеют сделать. Все такое не атмосферное. Я на "Семью вурдалака" семь раз съездил в разные театры — это как будто один спектакль с разными актерами, и при том мне такой театр не нравится. Решил не ездить больше. А потом эпигонство прошло. И я "Пластилин" написал». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Скотина неблагодарная, — ржал Коляда. — А кто название "Пластилина" придумал?» — «Вы». — «Солнце русской драматургии». — «Не, мне нравится название. У меня хуже было». — «Я, кстати, их тоже, этих бездарных режиссеров, не люблю. А их девяносто процентов. Все коньяк пьют. Штаны еще кожаные наденут». — «У вас у самого такие были, по-моему». — «Не было». — «А у меня были, женские потом оказались, я думал, что у вас были, поэтому тоже купил. Я же еще по одежде вас эпигонил. Пиджак себе еще синий джинсовый купил, как у вас. Слава богу, до тюбетейки не дошло». — «Да я видел тебя в этом пиджаке, ой, думаю, долбоеб».
Николай Коляда
Ближе к концу посиделок пошли откровения, и я сказал: «Мне кажется, что вы мой второй отец. Какой-то кармический». — «Что это значит?» — «Что вы меня в жизни приютили. Я же тот рассказ, с которым к вам поступал, в 12 лет написал. Там же про подругу моей матери, у нее ребенок — инвалид с рождения. "Дурак" они его называли. Женя. Он мяч в воздух подбрасывал и говорил одно слово: "Это". А потом подруга матери сказала ей, что у него "уже волосатый, а я его ссать вожу и рукой держу". Меня так разъебало это, что я написал этот рассказ. Матери показал, она ревела. Я повез в Екатеринбург, в какое-то афганское издательство. Не помню, как называлось. Там какой-то фантаст главным редактором был, сказал мне, что неплохо, но еще рано, и подарил сборники своих книг. Я расстроился и бросил писать. А потом вы мне это письмо написали, когда прочитали. Храню его. Спасибо».
Письмо Николая Коляды Василию Сигареву
Тут я увидел, что Коляда плачет, прямо слезами, без рыданий и не прячась.
«Цветочек на могилку не принесешь, скотина». — «Принесу. Я про вас текст напишу, когда помрете». — «Про че ты напишешь?» — «Не про талант учителя и не про пьесы. Как сегодня бухали, напишу. Я ж с вами больше не общаюсь почти». — «Про все напишешь, что ли?» — «Про все, че вспомню». — «Да ты не вспомнишь». — «Мне напомнят». — «Да пиши, мне похуй, че хочешь. Пусть читают. Знаешь, как это трудно, так жить?» — «У нас в стране, представляю». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Нихуя ты не представляешь».
Коляда снова заревел. А я нахуя-то спросил: «А родители у вас знают?»
Коляда вдруг посерьезнел, вытер слезы: «В ад за такое попадешь». Встал, стал собирать «посуду»: «Все, Сигарев, пиздуй к жене и детям. К Трояновой своей. Куда хочешь. Я буду капельницу себе вызывать. Все, пиздуй». И, забрав пустые бутылки, пошел убирать говно за кошками.
Когда я уже выходил, Коляда спросил: «Че, правда, все напишешь?» — «Не писать, что ли? Цветочка хватит?» — «Да, пиши, мне похую будет. Только тебя театральные бабки, поклонницы мои, распнут». — «Да мне на них похуй». — «Если что, я тебя предупредил. Будь здоров. Давай, счастливо». — «Пока». — «Пока, люблю тебя, ебанутого дурака», — в рифму ответил Коляда и закрыл дверь. Потом снова открыл и спросил: «За пивом мне сходишь в "Подвальчик"?» — «Нет. Капельницу себе вызывайте. Харе уже. Я тоже домой». — «Да пошел ты нахуй, Сигарев! Цветочек на могилку не принесешь». Коляда заржал и закрыл дверь.
Больше я его таким честным не видел.
Нячанг-Бангкок, март-апрель, 2026
Вы прочитали материал, с которого редакция сняла пейволл. Чтобы читать материалы Republic — оформите подписку.