Дженни Курпен — художница и активистка, которая уехала из России после «болотного дела». Но в 2020-х она стала известна благодаря совершенно другой истории. Она познакомилась по переписке с датским изобретателем Петером Мадсеном — человеком, который отбывает пожизненный срок за убийство журналистки Ким Валль. Переписка переросла в отношения, затем в брак. В 2022 году супруги развелись. Специально для Republic-Weekly Дженни Курпен подробно рассказывает Марии Литвиновой, как и почему начались ее отношения с Мадсеном и чем они закончились.
— Вы познакомились по переписке с Петером Мадсеном — миллионером и изобретателем, который отбывает пожизненный срок за убийство журналистки Ким Валль…
— Про «миллионера» сразу скажу: это неправда. Я вообще не знаю, кто это придумал. У него не было никакой собственности, никакой недвижимости. В последние годы эта подводная лодка фактически была его домом. Он ездил на машине своей тогдашней жены, и они жили в ангаре, где была его мастерская.
— Но подводную лодку человек с обычным доходом тоже вряд ли сможет построить.
— Хотя это и была самая большая в мире частная подводная лодка, но строить он ее начинал буквально из говна и палок. Что-то брал из университетских кампусов, какие-то ресурсы доставал — в общем, все было гораздо менее глянцево, чем это обычно представляют. У него вообще был довольно специфический доход: он получал научные, инженерные, изобретательские гранты, был спикером на TEDx и так далее. То есть зарабатывал в основном лекционной работой, выступлениями. Он вообще привык к крайней бедности с детства, у него там своя довольно тяжелая семейная история.
— Как вообще получилось, что вы стали писать ему в тюрьму?
— Это сложно объяснить. В 2017 году я увидела фотографию — и просто поняла, что с этим человеком мне обязательно нужно поговорить. Я тогда вообще не знала, что произошло, только потом вникла. А тогда у меня не было времени: у меня был двухлетний ребенок, я завершала кормление, и это было тяжело и с точки зрения гормонов, и вообще по жизни. Плюс я понимала, что, скорее всего, не останусь с отцом ребенка. В общем, это был очень стрессовый период.
— То есть вы узнали о Мадсене из газет?
— Да, я увидела их в фейсбуке, потому что была подписана на какие-то финские медиа. Написала ему в тюрьму, из которой его уже на тот момент перевели, и ответ пришел только через два месяца. А когда мы общались большую часть времени, он находился уже в третьей.
— Что вы ему написали в первом письме?
— О политике. Я, безусловно, считала, что и формат, в котором рассматривалось дело, и то, как оно освещалось, — все это было абсолютно политическим. Это был пик движения #MeToo, и все было окрашено этими красками. Причем в Европе оно было, мне кажется, даже более радикальным, чем в Америке. Все эти безумные левачки, даже не радфем, это что-то другое — какие-то очень агрессивные визгливые люди, переполненные ненавистью.
Когда люди массово пишут, что они так ненавидят насилие, что хотели бы, чтобы человека казнили на площади, это о многом говорит.
Он не знал, насколько резонансным его дело стало с политической точки зрения. Я ему говорила о своем отношении к культуре отмены. Мы много говорили о секс-работе, о насилии, но это уже было позже. А для начала — да, я говорила об этом.
И о самом этом феномене: что он был известным человеком, уважаемым, у него была королевская датская награда за профессиональные достижения. С ним все хотели работать, про него было снято колоссальное количество документальных материалов. С ним дружили все современные датские художники.
Дело в том, что Copenhagen Contemporary (крупный центр современного искусства в Копенгагене. — Прим. ред.) находится буквально там же, на острове, где была его мастерская. И там же — основная площадка для рок-концертов под открытым небом. Там есть буквально все: пивоварни, модные бары. Его знали все, и он знал всех. И в какой-то момент люди — тоже очень публичные, уважаемые, музыканты, художники, фотографы — поняли, что у них в списке контактов есть человек, который кого-то расчленил. И они начали от него отказываться, стирать историю отношений с ним из своей биографии.
Остров Refshaleøen, бывший промышленный порт Копенгагена, где находилась мастерская Петера Медсена и его компании Copenhagen Suborbitals. Граффити на ангаре появились после убийства Ким Вааль («ond» переводится с датского как «зло»).
Фотография Дженни Курпен
Это была целая цепочка отказов. Он писал людям, они переставали отвечать. С кем-то из них я пыталась связаться — просто чтобы понять, почему человек исчез, испугался или что-то еще. Он столкнулся с обратной стороной популярности и абсолютно не был к этому готов.
— То есть вы стали сочувствовать Мадсену? Это побудило вас с ним общаться?
— Мне показалось, что как раз такой человек и стоит внимания в той обстановке, в которой мы находимся. Мы привыкли к тому, что у нас у всех как минимум четверть знакомых сидят, сидели, или мы понимаем про них, что они рано или поздно сядут. Мы знаем, что эти люди невиновны, потому что то, что им вменяют, в принципе не является преступлением. Мы привыкли поддерживать людей, которые правы.
И мне показалось интересным попробовать перенести это отношение на человека, который стопроцентно виновен. Причем виновен не в том, что он где-то листовку наклеил, а в том, что он убил человека. Причем тоже человека публичного, известного. Я не считаю, что есть какая-то разница между убийством, условно, портовой секс-работницы и известной журналистки, — это одно и то же. Просто резонанс, конечно, во втором случае больше.
И весь этот хейт… У меня где-то до сих пор лежит коллекция сообщений, писем, адресованных мне. Потому что до меня дотянуться было проще, и все, что на самом деле было адресовано ему, писали и мне. Мне показалось, что это очень интересный опыт, буквально ментальное приключение.
А потом я просто поняла, что мне нравится этот человек, что мне интересно, что он говорит, как он говорит. И дальше это уже все развивалось как обычные отношения между двумя людьми.
— Для вас было важно пойти против доминирующего взгляда на эту историю?
— Я бы не сказала, что целью был какой-то протестный хайп. Мне абсолютно претило это бесконечное лицемерие. Я прекрасно понимаю, что, если бы он убил, расчленил, съел — я не знаю, что сделал — какую-нибудь тайскую секс-работницу, ничего бы не было.
Но Ким Валль была в русле левого медийного мейнстрима, писала про Китай, про тоталитарные режимы и так далее. При этом она из журналистской шведской династии, это буквально клан. А у Мадсена, по сути, кроме его проектов — ракет и подводных лодок — ничего не было, никакой династии за спиной. Все, что у него было, он сделал сам. И, на мой взгляд, общественная реакция на ее убийство не имела отношения к правам женщин и к обсуждению насилия как такового.
Это вовсе не значит, что ее можно убивать. Но мне все это показалось лицемерным и гадким. И настолько честным было то, что сам этот человек, Мадсен, говорил. Конечно, это было заблуждение, потому что человек с нарциссическим расстройством личности, психопатией, патологический лжец — он не мог говорить какие-то по-настоящему честные вещи. Но он говорил то, во что он верил в каждый конкретный момент. Поэтому это имело ценность.
— А что именно он говорил? Что имело ценность?
— Любая эмоция, любое соображение имели ценность, потому что он был искренен в тот момент времени. Я знаю восемь версий того, что случилось в лодке. Это его восемь версий.
— Вы сказали, что у него психопатия?
— Это официальный диагноз. Это результат судебной и досудебной экспертиз. Тюрьма, в которую его изначально отправили отбывать срок, — специфическое заведение. Очень маленькая, очень старая тюрьма, где содержатся люди с похожими диагнозами, совершившие тяжкие преступления.
Там были какие-то совершенно невероятные персонажи. Например, «копенгагенский душитель», который чулками душил людей, как в кино. Был священник-педофил — кстати, он был у нас на свадьбе. Это все были люди старше Мадсена, он был там чуть ли не самым младшим. Это были люди с профессорскими степенями, с образованием, композиторы, церковные органисты — такая прекрасная компания.
Само это место устроено как закрытый санаторий. Там нет решеток, нет жесткого режима.
Есть церковь, большая библиотека, сад, пруд. Там есть мастерские, студия звукозаписи, можно играть и записывать музыку, заниматься живописью, видеоартом. У него тоже там была своя мастерская. Отдельное помещение с дверью, которую можно было закрывать. Даже охрана туда заходила со стуком. Там он сделал муляж пистолета, «Беретту», с которым потом пытался сбежать в 2020 году. То есть это была такая колония-поселение.
Там был отдельный корпус с комнатами для свиданий. Как жена я имела право на длительные свидания, но нам их ни разу не дали, потому что они очень боялись.