Пятьдесят лет назад на экраны в СССР вышла картина Ильи Авербаха по сценарию Натальи Рязанцевой «Чужие письма». Фильм стал одним из главных, если не главным, шедевром эпохи застоя, времени, когда и война казалась чем-то давним, и романтика хрущевской оттепели прошла. По просьбе Republic-Weekly кинокритик Зинаида Пронченко пересмотрела картину в 2026 году.
Теплым сентябрьским вечером учительница старших классов Вера (Ирина Купченко) торопится по сонной Калуге на встречу с художником Игорем (Сергей Коваленков), зачастившим из Москвы. Кажется, он влюблен. Вокруг уютно шумят сады, а под ноги падают спелые яблоки, символизирующие, как станет ясно чуть позже, новое племя — дурное, крикливое, наглое. Вот и в гостях у старшего поколения, обучавшего еще институток понимать прелесть пушкинской строфы, чувствуются надвигающиеся, словно тучи, перемены. Завтра точно принадлежит не нам, тем, кто симпатизирует с легкой руки Ильи Авербаха в застойном 1975 году ценностям и привычкам уходящей натуры.
Подопечная Веры, Зинка Бегункова (Светлана Смирнова), бездумно декламирует прощальное письмо Татьяны к Онегину — все мимо, все не в такт, контрапунктом к барабанной дроби, в которую Зинка обращает горькие рассуждения теперь княгини Греминой, звучат проигрыши Олега Каравайчука. Лес рубят на бесконечном субботнике, мир чеховских интеллигентных страданий трещит вместе с ним и, накренившись драматически, исчезает под гусеницами бульдозера. Советскому человеку вроде бы не должно быть страшно от этой картины тихого провинциального апокалипсиса, а несоветскому вроде бы и слова не давали.
Однако «Чужие письма», придуманные Натальей Рязанцевой, женой режиссера Авербаха, под заказ — драма в учительской, излюбленный жанр социалистической дидактики, что-то вроде «Доживем до понедельника», — внезапно стали тревожным эхом эпохи, в которую ничего не происходит, а жизнь-то рушится — ну или неумолимо идет на убыль.
https://www.youtube.com/watch?v=RISgFSI1U0Y
Зинка пройдется все тем же бульдозером — вернее, вцепится бульдогом в Веру, свалит на нее сперва свои подростковые проблемы, а затем и личное безумие: переедет к учительнице домой, допишет за Игоря портрет невесты, украшающий убогую квартиру, запретит с Игорем видеться, ибо кандидат он в мужья никудышный. Короче, освоится в роли того самого «друга, который желает вам добра», а в действительности ворует тень, то есть идентичность. Классический сюжет хоррора здесь приобретает, разумеется, характерные для отечественного контекста черты. На советском миру маньяк смахивает на комсорга.
Конфликт частного и общественного, когда-то, в дореволюционные времена, воспринимавшийся как неразрешимое противоречие между долгом и чувством, в оттепель обзавелся новым измерением, вернее надеждой на то, что и в СССР получится жить, отгородившись от колхозного сознания полкой, заставленной самиздатом, байдаркой или гитарой. Ну а на крайний случай следует провалиться в сон, раз наяву полеты невозможны. В семидесятые, увы, подобные иллюзии испытывать было все труднее, и, главное, следующие за шестидесятниками поколения не хотели равняться на поруганные мечты раздавленной танками, карательной медициной и цензурой весны-обманщицы.