5 марта 1946 года. Черчилль выступает с речью в миссурийском Фултоне.
Фото: Wikipedia
5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произнес знаменитую Фултонскую речь, с которой принято официально отсчитывать начало холодной войны. Историк культуры, специалист по позднему сталинизму, профессор Венецианского университета Евгений Добренко разбирает театральные метафоры Черчилля, оксюмороны Оруэлла и «генетический код» сталинской нации и объясняет, почему Запад выиграл холодную войну, но проиграл наступивший после нее мир.
Театральные метафоры и оруэлловский оксюморон
Нечасто случаются годовщины, настолько актуальные, что их значение даже не надо «подтягивать» к современности. Отмечающееся в эти дни 80-летие начала холодной войны приходится на момент, когда новая холодная война в самом разгаре и балансирует на грани горячей. Именно в такие моменты лучше всего ощущается исходящий от ее холода жар.
Нынешняя холодная война, которая протекает на двух главных театрах военных действий — в Украине и на Ближнем Востоке — находится в начальной своей стадии. Примерно на той, где в последние сталинские годы находился мир, когда тогдашняя антизападная коалиция развязала Корейскую войну. Она была куда кровопролитнее обеих нынешних: в ней за меньший, трехлетний период погибло более миллиона военных и не менее трех миллионов мирных жителей — огромные цифры даже для кровавого ХХ века.
Этот период неслучайно называют формативным периодом холодной войны — в нем формируется тренд, который определяет рамки противостояния на десятилетия. И тренд этот, ставший известным как «доктрина Трумэна», был заложен знаменитой «длинной телеграммой» Джорджа Кеннана от 22 февраля 1946 года, в которой в 8000 слов была изложена доктрина будущей холодной войны и которая оказалась, возможно, самым профетическим документом ХХ века, оказавшим влияние на ход мировой истории. Основная идея Кеннана, известная как «политика сдерживания и вовлечения» и доминировавшая в политике Запада на протяжении десятилетий, оказалась исключительно успешной. Однако идеи этой дипломатической депеши поначалу оставались вне публичного поля. Публичными они стали спустя две недели, 5 марта того же года, в очень публичной Фултонской речи, тоже вошедшей в историю.
Уинстон Черчиль во время речи в Вестминстерском колледже в Фултоне
nationalchurchillmuseum.org
Стоит напомнить, что нынешняя холодная война (а пока нет прямого столкновения «великих держав», она остается в статусе холодной), тоже началась с речи. Только Мюнхенской, а не Фултонской. Так вот, речь Черчилля вошла в историю как инаугурационная речь, открывшая почти полувековое противостояние, завершившееся победой Запада. Но политик, как художник, пораженья от победы сам не должен отличать.
Подобно тому, как СССР одержал победу во Второй мировой войне, но потерпел поражение в послевоенном мире, Запад победил в холодной войне, но проиграл наступивший после нее мир.
Уроки этого поражения еще предстоит осмыслить. Но кажется, что нынешнее состояние мира иным быть и не могло, поскольку это противостояние является сквозным сюжетом Нового времени — двухсотлетней борьбы архаики с модерностью. Только архаика в ХХ веке была представлена фашистскими и коммунистическими диктатурами, а в ХХI — охлократическими, популистскими, корпоративистскими, радикально-религиозными и другими ревизионистскими режимами.
В отличие от сухой и четко структурированной «длинной телеграммы» Кеннана, речь Черчилля была куда более риторически раскрашенной. Хотя из довольно продолжительной 46-минутной Фултонской речи только два абзаца касались, собственно, ситуации на востоке Европы. При этом первый был совершенно комплиментарным: Черчилль говорил, что «испытывает глубокое восхищение и уважение к доблестному русскому народу и к своему товарищу по войне, маршалу Сталину», что в Великобритании и США «царят глубокое сочувствие и добрая воля по отношению к народам всех русских» и «решимость установить прочные дружеские отношения». Он говорил о «понимании потребности России в безопасности». Наконец, он заявил, что Британия и США «приветствуют Россию на ее законном месте среди ведущих держав мира», «приветствуют ее флаг на морях», «приветствуют постоянные, частые и расширяющиеся контакты между русским народом и нашими собственными народами по обе стороны Атлантики». И лишь во втором абзаце он упомянул о руководимых из Москвы восточноевропейских коммунистах, которые «стремятся к тоталитарному контролю», создают «полицейские режимы» и лишают свои народы «подлинной демократии».
Словом, эта речь была куда миролюбивее Мюнхенской речи Путина, произнесенной спустя 60 лет.
Владимир Путин выступает с речью на Мюнхенской конференции по безопасности 10 февраля 2007 года
OLIVER LANG / DDP / ddp images via AFP
Но я бы хотел остановиться на несколько необычных, на первый взгляд, метафорах, которые объединяли эти два абзаца. Первый открывался фразой: «Тень легла на сцену, столь недавно освещенную победой союзников». А второй начинался со слов: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через континент опустился железный занавес». Собственно, эти метафоры и вошли в историю: освещенная сцена и железный занавес. Почему театральные метафоры оказались здесь столь уместны? Не только потому, что понятие «театр военных действий» еще было на памяти миллионов людей, но и потому, что наступивший мир, тут же перешедший в холодную войну, был таким же театром.
Сам термин «холодная война» появился почти за полгода до Фултонской речи Черчилля. Впервые он был употреблен Джорджем Оруэллом 19 октября 1945 года в статье «Ты и атомная бомба», опубликованной в британском еженедельнике Tribune. Писатель, работавший в это время над романом «1984» и глубже других понявший природу и механику тоталитаризма, был не просто парадоксалистом, но настоящим мастером оксюморонов. Достаточно вспомнить лозунги из его романа: «война — это мир», «свобода — это рабство» и, наконец, ключевое слово новояза «белочерный». В этих оксюморонах соединялись взаимоисключающие понятия, что позволяло «нагло, вопреки фактам, настаивать на том, что черное — бело».
Одним из таких оксюморонов и была «холодная война» — за восемь десятилетий многие уже успели позабыть, что он является продуктом геополитики оруэлловской антиутопии.
Сегодня, когда политическая динамика современного мира развивается, как по партитуре, по «Столкновению цивилизаций» Хантингтона, мало кто вспомнит, что и в этом Оруэлл оказался пророком: в той своей статье в Tribune он рассуждал о том, что именно атомная бомба привела к разделению мира на Океанию, Евразию и Остазию — огромные сверхдержавы вынуждены были поддерживать негласное соглашение никогда не применять ядерное оружие друг против друга (ядерный паритет, доктрина гарантированного взаимного уничтожения и другие главные постулаты холодной войны). Но именно развитие оружия массового уничтожения, делавшее их непобедимыми, заставляло их находиться в состоянии постоянной холодной войны друг с другом, оставаясь в состоянии мира, не являющегося, по сути, миром, и войны, не являющейся войной.