В 1920 году десятки тысяч людей в Петрограде заново разыграли штурм Зимнего дворца, превратив недавнее драматическое событие в гигантскую коллективную игру. Это был акт театротерапии и попытка пережить историю заново, сыграв самих себя.
Но где проходит граница между игрой и реальностью — и что происходит, когда политика начинает существовать по законам театра? Специально для Republic-Weekly на эти вопросы отвечает писатель Сергей Бондаренко, а вместе с ним Виктор Шкловский, Антонен Арто, Йохан Хёйзинга и MF DOOM.
Один американский антрополог, насмотревшись на петушиные бои на Бали, предложил следующее определение игры: «Игра… — это то место, где мы рассказываем друг другу истории о самих себе». Осталось выяснить, кто мы вообще такие. Когда в 1920 году 10 тысяч актеров и еще не меньше 150 тысяч зрителей-соучастников заново разыгрывали главное событие русской революции — взятие Зимнего дворца в Петрограде, — они определенно рассказывали себе какую-то историю. Перед началом постановки ее режиссер, драматург и теоретик театра Николай Евреинов, обратился ко всем участникам: «Время статистов прошло. Помните, товарищи, вы вовсе не статисты».
Евреинов к тому моменту уже много лет разрабатывал концепцию театротерапии, мыслил в том же поле, что и Маркс, Фрейд и другие авторы модернистских теорий, которые перепридумали основу человеческой жизни. В его представлении человека адекватно выражает его театральность, инстинкт перманентной игры. Настоящий театр, таким образом, становился ультимативной формой игры, не альтернативой жизни, а альтернативной жизнью.
Театротерапия предлагала браться за сложные жизненные обстоятельства — и проигрывать их на сцене, переживать заново, пересобирая случившуюся историю. Не столько придумывая ей другую концовку (как делал герой Вуди Аллена в «Энни Холл»), а скорее давая персонажам выйти из самих себя, надев другую маску, тем не менее оставаясь внутри их истории (как у героев «Любовного настроения» Вонга Кар-Вая, разыгрывающих сцены скорого расставания).