Пленные иранские юноши на ирано-иракской границе 20 июня 1988 года.
NORBERT SCHILLER / AFP
Американо-израильская операция «Эпическая ярость» против Ирана идет уже почти неделю. Мертв рахбар Исламской Республики Али Хаменеи и десятки других крупных деятелей и высокопоставленных силовиков страны. Ощутимо трясет весь регион: взрывы гремят то в Дохе, то в Дубае, то в Эль-Кувейте, транспортное сообщение еле приходит в себя, а цены на нефть устойчиво идут вверх. Однако режим продолжает функционировать. И здесь уместно вспомнить, что когда-то история ИРИ начиналась с еще более жестокой войны 1980–1988 годов против соседнего Ирака, которую в стране помнят как «Навязанную» или «Священную оборону». Максим Рычков рассказывает о ее предпосылках, ходе и результатах, которые определили политический расклад в регионе на многие десятилетия.
Этот полузабытый за пределами Персидского залива конфликт пока что остается самым масштабным военным столкновением государств после 1945 года. У Ирака с Ираном получился крайне токсичный кроссовер Первой мировой и Вьетнамской войн, помноженный на неповторимую восточную специфику. Здесь расстреливали пленных, уничтожали мирные города, применяли химическое оружие и использовали детей-солдат. И ни одна из сторон в итоге не достигла желаемого.
Война 1980–1988 годов примечательна и поведением держав, которые сейчас пытаются снести режим в Тегеране. Если США тогда скорее действовали по принципу «удачи обеим сторонам», то Израиль последовательно (пусть и тайно) поддерживал хомейнистский Иран, несмотря на официальный антисемитизм его новых властей.
Идущие к реке
В основе ирано-иракской войны лежал застарелый территориальный спор. Южный участок границы между государствами проходит по реке, которую в Иране называют Эрвендруд (что-то вроде «Могучей реки» на фарси), а в Ираке — куда более политизированным гидронимом Шатт-эль-Араб («Арабской рекой»). Для Ирака с его узкой береговой линией у Персидского залива эта водная артерия действительно имела важное значение. Именно Шатт-эль-Араб обеспечивал узкий выход страны к морю, ставший в ХХ веке необходимым для транспортировки нефтепродуктов.
В 1937 году иракцы — их страна номинально уже была суверенной, но де-факто еще оставалась полупротекторатом Великобритании — навязали восточным соседям договор, по которому русло Шатт-эль-Араб закреплялось за Багдадом. Но потом англичане из Залива ушли, а Иран — еще шахский, не хомейнистский — ощутимо окреп. В 1975 году, после вялотекущего конфликта, два государства при посредничестве Алжира подписали новый документ. Реку поделили поровну, по тальвегу, то есть по середине течения.
Как констатировал потом главный летописец войны 1980–1988 годов, французский историк Пьер Разу, при нормальных обстоятельствах нападение иракцев на Иран выглядело невозможным. И дело не только в том, что шахское государство четырехкратно превосходило западных соседей по площади, и троекратно — по населению. Иран при Мохаммеде Пехлеви считался во всех отношениях ключевой державой Западной Азии, с наиболее развитой экономикой, самой мощной армией и тесными связями с США. У Ирака после установления в 1976–1977 годах диктатуры Саддама Хусейна дела в целом шли неплохо, но его страна безнадежно уступала по мощи персидской монархии.
Саддам (справа) и шах Мохаммед на переговорах при посредничестве алжирского президента Хуари Бумедьена, 1975 год
Фото: Wikipedia / неизвестный автор
Все изменилось в 1978–1979 годах, когда Иран потрясла Исламская революция. Экономика страны ощутимо накренилась, а в некогда образцовой национальной армии свирепствовали революционные чистки. Больше того, новые власти не скрывали своей враждебности к Багдаду. Среди религиозной части иранцев, мусульман-шиитов, традиционно сохранялось неоднозначное отношение к Ираку. Именно в этой стране находятся главные святыни шиитского ислама, города Эн-Наджаф и Кербела, шииты же составляли (и составляют) в республике большинство верующих. Но в истории независимого Ирака всегда выходило, что шиитское большинство подчинялось суннитскому меньшинству: суннитом были и Саддам, и практически все его окружение.
Сыграл роль и персональный фактор — новый хозяин страны, вернувшийся из изгнания аятолла Рухолла Хомейни, не простил иракским властям своей депортации в 1978 году. Поэтому приближенные аятоллы после прихода к власти соревновались, кто сильнее прожарит Саддама и его лево-националистическую партию «Баас». Даже первый президент исламистского Ирана Абольхасан Банисадр — политик, считавшийся умеренным, — называл идеологию баасистов «мешаниной марксизма с фашизмом, такой же чуждой для мусульман, как еврейский сионизм».
Аятолла Рухолла Хомейни, Тегеран, 1 февраля 1979 года.
GABRIEL DUVAL / AFP / Scanpix
Неудивительно, что в 1979–1980 годах двусторонние отношения неуклонно деградировали. Были и взаимные митинги ненависти, и нападения на дипломатов, и закрытия консульств, и террористические атаки. Бесчисленные пограничные инциденты к сентябрю 1980 года превратились в необъявленную войну: с применением авиации, с артобстрелами, первыми погибшими и пленными. Но тогда речь шла еще об условно «даманском сценарии». Большая кровь была впереди.
Война в подарок
Как свидетельствовали потом саддамовские генералы, летом 1980 года их диктатор пришел к мысли о неизбежности войны против Ирана. Саддам считал, что режим Хомейни неизбежно нападет на нелюбимых соседей сам, и потому нужно бить на опережение — пока в ИРИ идут внутренние репрессии и армия находится в полуразобранном состоянии.
Саддам не мечтал о смене режима в Тегеране. Иракский лидер хотел локальной «спецоперации» по захвату конкретной иранской провинции — Хузестана. Аннексировав его, арабская республика увеличила бы свой выход к морю за счет ценного нефтеносного региона и одновременно дискредитировала бы власть Хомейни в глазах самих иранцев. Кроме того «освобождение» Хузестана несло важный смысл в контексте баасистского национализма. Эту территорию со смешанным ирано-арабским населением в Ираке считали исконно своей, утраченной в XIX веке из-за «договорняка» персов еще с Османской империей.