Люди могут десятилетиями жить внутри пропагандистской конструкции, а потом внезапно перестать ей верить. А потом поверить заново — причем тем же самым тезисам. История России последних сорока лет: сначала отказ от идей осажденной крепости и пятой колонны, а потом возврат к ним — яркое тому подтверждение. Впрочем, в новейшей истории есть еще более показательный пример удивительного эффекта пропаганды. История падения режима Фердинанда Маркоса на Филиппинах показывает, как страх, культ личности и риторика «внешней угрозы» удерживают автократию, почему эти механизмы дают сбой и при каких условиях возрождаются вновь. Специально для Republic-Weekly Максим Рычков на примере Маркоса рассказывает, как ломаются и перезапускаются пропагандистские мифы — и чему этот цикл учит общества, живущие в условиях управляемой информации и затянувшегося правления.

Сорок лет назад пала одна из самых примечательных диктатур холодной войны — режим Фердинанда Маркоса на Филиппинах. Этого автократа хорошо помнят до сих пор, причем как на родине (где, к слову, сейчас президентствует его сын, Фердинанд-младший по прозвищу Бонгбонг), так и за ее пределами. Обычно старшего Маркоса вспоминают благодаря трем вещам: браку со сногсшибательной красавицей Имельдой, невероятной коррумпированности и «желтой революции» 1986 года, собственно и покончившей с его правлением.

Имельда Маркос (справа) вместе с мужем, американским президентом Линдоном Джонсоном и его супругой, 1966 год

Фото: Wikipedia / Trikosko, Marion S.

Тогда доведенные своим режимом филиппинцы попросту вышли и отменили автократа при непротивлении силовых структур. Этим жители республики на самом востоке Азии заложили традицию «цветных революций», дошедшую в итоге в разные уголки мира, вплоть до постсоветского пространства. Поданный островитянами пример оказался заманчив. Не надо никаких заговорщицких ячеек, гражданских войн и любого кровопролития. Просто честные граждане заполоняют улицы, оставляют полицейских с солдатами в абсолютном меньшинстве, и диктатор трусливо бежит из страны.

За кадром остается невидимая, но важная деталь: из-за чего филиппинцы перестали верить правительственной пропаганде?

Ведь Маркос правил страной более двадцати лет, установил там информационную монополию и навязал согражданам культ своей личности. Почему долгие годы эти механизмы работали для большинства населения, а в нужный момент засбоили? Что нужно для того, чтобы люди в авторитарном государстве прекратили верить официальным СМИ и разочаровались в своем правителе?

Реальный пулитико

С чем сегодня ассоциируются Филиппины у иностранцев? На ум прежде всего придут повальная нищета, наркотрафик, массовая трудовая эмиграция и безумный экс-президент Родриго Дутерте, которого за содеянное будут судить в самой Гааге. Еще в 1990-х годах американский журналист Джеймс Феллоуз презрительно бросил, что эта страна, за исключением Мьянмы, единственная в регионе, где жизнь идет вспять.

Кажется, с той поры на архипелаге мало что изменилось. Тем удивительнее сознавать, что после Второй мировой, когда филиппинцы получили независимость от США, их государство считалось чуть ли не второй экономикой Восточной Азии. По большинству ключевых показателей, от подушевого ВВП и процента урбанизации до длины автодорог и ожидаемой продолжительности жизни, островная республика вплоть до 1960-х годов уступала в регионе лишь Японии. Не говоря о том, что в условиях западноцентричного мира местное население — англо- и одновременно испаноговорящие католики — непроизвольно казалось самым «белым» во всей Азии.

Словом, в первые послевоенные годы Филиппины по всем статьям выглядели куда более вероятным «азиатским тигром», чем Южная Корея, Тайвань или Сингапур. Что же пошло не так? Ретроспективно отцом филиппинских неудач считается как раз Фердинанд Маркос. Он правил с декабря 1965-го по февраль 1986 года — то есть в то же время, когда «тигры» совершали свой исторический рывок. Филиппины же по итогам 20-летней автократии прочно угодили в экономическую яму, из которой не могут выбраться до сих пор.

Родившийся в 1917 году Маркос начал свою карьеру в условиях несовершенной демократии, которую успели построить в эпоху американского протектората над островами. Он был родом с севера острова Лусон (провинция Илокос) и приходился сыном пулитико — так на Филиппинах называли слой авторитетных людей, которые связывали между собой земляков и начальство в столице Маниле. На своих землях пулитико чувствовали себя полноправными хозяевами. Того же Маркоса в юности подозревали в убийстве одного из оппонентов отца, но молодой человек сумел перед судом добиться признания себя невиновным.