Советская критика буквально формировала реальность: после отрицательных отзывов в прессе спектакли, фильмы и романы запрещали вместе с их авторами, которых затем могли лишить не только свободы, но и жизни. За главными погромными кампаниями, от травли Шостаковича в 1936-м до травли Пастернака в 1958-м, стоял один человек — Давид Заславский. Личный враг Ленина, любимец Сталина, «безродный космополит» и яростный критик большевизма. О жизни и судьбе верховного палача культуры специально для Republic-Weekly рассказывает литературный критик Лев Губин (псевдоним).

В 1956 году в СССР вышел перевод романа Роберта Сильвестра «Вторая древнейшая профессия» — о нравах вымышленной нью-йоркской газеты Daily Globe. Как и положено, к книге прилагалось идеологическое послесловие, обличающее буржуазную журналистику: она «как злой гений разрушает жизнь людей, вносит разложение в общественную среду», а сотрудники газет «давно примирились со своим рабьим положением и верно служат хозяину-плантатору». Автором этих слов был Давид Заславский. О гибкости продажных журналистов он знал решительно все — на собственном опыте.

Политический шантажист

Ранняя биография Заславского удивляет: да, потом он предаст любые убеждения, но ведь ему было что предавать. Еще в гимназии, по словам будущего коллеги Бориса Ефимова, он «заразился революцией», на первом курсе юрфака вступил в Бунд — еврейский рабочий союз. Молодой социалист писал прокламации на русском и идише, попадал в тюрьму и ссылку, с «бульдогом» в руках принимал участие в революции 1905 года. Когда она провалилась, Заславский с головой ушел в журналистику, взяв псевдоним Homunculus. Биограф Евгений Ефимов называл его — компенсирующего невеликий талант продуктивностью и дерзкостью — «мастером словесных кавалерийских атак и драк до крови».

Объектом лютой ненависти Заславского были большевики. Их он обвинял в связях с охранкой и немцами, в шпионаже и предательстве интересов России. Чувство было взаимным: Ленин в своих статьях регулярно нападал на Заславского, называл его «политический шантажист».

Позже в своих дневниках Заславский будет демонстрировать более тонкое отношение к вождю революции:

«Он делает все то, что сделал бы монарх, что сделала бы буржуазия. Обыватель готов примириться с пролетарием, несущим ему порядок. <…> Я с тайным сочувствием слежу за Лениным — и с тайной симпатией», — признается он в апреле 1918 года. И тут же одергивает себя: «Вот написать бы это… Заклюют».

Уже тогда он понимал, как важно подстраиваться под чужое мнение, — хотя и ставил пока не на ту лошадь.

В октябре 1917 года грянула новая революция, которую Заславский тут же назвал «восстанием без темперамента и страсти». Тут он, конечно, недооценил события: и темперамента, и страсти оказалось более чем достаточно.

Меньшевистская газета «День», в которой работал Заславский, была закрыта большевиками, но еще полгода то и дело возрождалась на несколько номеров под другими названиями: «Новый день», «Ночь», опять «Новый день». Накануне открытия Учредительного собрания Заславского арестовали. Выйдя через полтора месяца, он уже саркастически фиксировал новое состояние медиа:

«Одиннадцать вечерних газет! Никогда Петербург не читал так много. <…> Рядышком с ними лоснится от благополучия та беспринципная уличная печать, которая великолепно себя чувствует при всякой диктатуре. Казалось бы, эту печать должна была прежде всего убить "социальная революция". Но она убила не печать, а достоинство печатного слова. Печать пресмыкающаяся и подхалимствующая уцелела, даже укрепилась».

Вновь Заславский шельмовал беспринципность, которой прославится всего через десять лет.

В мае 1918-го «День» закрылся окончательно, а больше статьи опального журналиста никто не брал. В сентябре, когда обстановка накалилась до предела, Заславский с семьей вернулся в Украину. Там он пережидал всю Гражданскую войну и пытался понять, что делать дальше.

Уже осенью в дневнике он пишет:

«Мы большевизм видели извне, с полицейской его стороны. Видели насилие, ложь, отвратительное лицемерие, варварское отношение к культуре. И не видели того, что внутри, огромной и напряженной работы, энтузиазма, творческих опытов, любви к бедноте, горячей веры в свое дело».

Давид Заславский понемногу учился любить Старшего Брата.

К апрелю 1920 года сорокалетний Заславский понял, что время отмалчиваться прошло, и опубликовал покаянное письмо в киевской газете «Коммунист»:

«События последних месяцев, в России и за границей, привели меня к твердому убеждению в том, что я ошибался в своей оценке роли и значения Советской власти».

Старые знакомые по бундовской борьбе были ошарашены таким «переобуванием». Но и новая власть не спешила списать былые проступки «политического шантажиста». В феврале 1921-го Заславский вернулся в Петербург, но еще много лет не мог найти постоянную работу. Вчерашний личный враг Ленина был вынужден перебиваться случайными халтурами по знакомству — то в строительной комиссии по восстановлению телефонных линий, то на областном сельхозскладе, то в бездействовавшем порту — и изредка печатался где придется.

Только к середине 1920-х советская пресса возобновила полноценное сотрудничество с Заславским — в вечерней «Красной газете», в «Ленинградской правде», а вскоре и в московских «Известиях». В 1928 году Заславского — все еще беспартийного — позвали в газету «Правда», куда его лично пригласила Мария Ильинична Ульянова, сестра Ленина. От таких предложений не отказываются — в «Правде» он и прослужит до самой смерти.