Вход в московский Музей истории ГУЛАГа
Для памяти о сталинских репрессиях в России в 2026 году наступил черный февраль: прокуратура признала «нежелательной организацией» «Международный Мемориал», а московский Музей ГУЛАГа, закрытый в 2024 году, теперь заново откроется как музей «геноцида советского народа». Постоянный автор Republic, историк Константин Пахалюк не раз рассказывал читателям о том, как обходится с политикой памяти современное российское государство. В новой статье он показывает, как и зачем оно последовательно присваивало трагедию Холокоста. И объясняет, что не только «геноцида советского народа», но и никакой памяти о войне на самом деле не существует.
Рождение «монстра памяти»
В книге «Монстр памяти» израильский писатель Ишай Сарид ставит одну из наиболее сложных проблем памяти о Холокосте в израильском обществе: в трагедии 6 млн евреев слишком много нас, живых и помнящих, и слишком мало тех, кто был убит. Государственный патриотизм с милитаристским оттенком, международное сотрудничество, организация чуть ли не увеселительных экскурсий и реконструкций, религиозная мифология — всем этим мы наполняем трагедию, ставя на первое место себя, а не судьбы жертв.
Сарид попал в больную точку. Так работает механизм любой публичной памяти — семейной, национальной или культурной: «мы» помним то, что интересует нас. То, что кажется значимым или полезным сегодня. И если профессиональный историк озабочен пониманием эпохи, то политик, чиновник или публичный интеллектуал — достижением собственных, пусть даже и благородных, целей. Как только «нас» оказывается в прошлом больше, чем самой истории, — рождается монстр памяти.
Члены ЕАК. Слева направо: поэт Ицик Фефер, врач Борис Шимелиович (оба расстреляны в 1952 г.), актер и режиссер Соломон Михоэлс (убит в 1948 г.), американско-израильский журналист Бенцион Гольдберг, физиолог Лина Штерн (единственная выжившая из подсудимых по «делу ЕАК»), генерал Арон Кац, поэт Перец Маркиш (расстрелян в 1952 г.)
Архив Яд Вашем 4788/32
Так произошло и с памятью о Холокосте в России. И российское, и советское государство почти всегда относились к ней с циничным прагматизмом. Во время войны об особом отношении нацистов именно к евреям советские власти были очень хорошо осведомлены. Но публично внутри страны об этом молчали — под предлогом того, что советский патриотизм не терпит выделения одних этносов в пользу других. К тому же нельзя было подыгрывать нацистской пропаганде, которая рисовала Советский Союз «жидо-большевистским» государством. Однако необходимость международной поддержки подтолкнула советские власти к созданию Еврейского антифашистского комитета. Когда же после войны надобность в нем отпала, ЕАК разогнали, а часть его деятелей репрессировали, вменив им в вину, в том числе, зарубежные контакты.
В последующие 40 лет еврейскую трагедию не выделяли, оттесняя на задний план. Преследование евреев при этом не отрицалось. А по политическим мотивам делались и исключения. Например, в начале 1960-х годов по всему миру прозвучала история Анны Франк, и советские идеологи решили ответить на нее историей Маши Рольникайте. Ее книга «Я должна рассказать» была опубликована на русском в журнале «Звезда» в 1965-м, а впоследствии была переведена на 18 языков.
Но это было исключением, подтверждающим правило: про трагедию евреев молчали.
Впрочем, и о других жертвах нацизма особо не говорили — ни о синти, ни о рома, ни о людях с особенностями. А на военнопленных и остарбайтеров и вовсе смотрели как на потенциальных предателей. Даже тема сожженных деревень особо не поднималась. В начале 1960-х в советской Литве увековечили сожженный Пирчюпис — и только для того, чтобы вывести на первый план историю героической борьбы с нацистами. Чуть позднее с подачи белорусского партийного руководства увековечили Хатынь, которая должна была — на весь Союз — репрезентировать все сожженные деревни.