Евдокия Дашкина и бегемот Красавица, 1944 год
27 января — 82-я годовщина снятия блокады Ленинграда, одного из самых страшных преступлений XX века. Писательница и исследовательница блокадного прошлого Полина Барскова специально для Republic написала эссе о блокадной памяти и памятниках, воображаемых и настоящих.
Эти дни блокадной памяти каждый из нас переживает по-своему, и чем эта память более личная и собственная, думаю я, тем она более живая, острая и значимая. Для меня эти дни сейчас — еще и первая годовщина со дня ухода Татьяны Поздняковой, сотрудника музея Анны Ахматовой и моего личного ангела истории. Именно она оказалась для меня важнейшим проводником в мир блокадной культуры — для всех моих изысканий именно она находила ходы туда, в мир подземного, внеземного вечного блокадного Ленинграда. Наши с ней беседы стали для меня воплощением того, что блокадный город длится в каждом из нас, дробясь и превращаясь, начиная с публикации страшного и страшно-увлекательного дневника Софьи Островской и продолжая многочисленными конференциями и чтениями в музее, который долгие годы был для меня местом силы и памяти Петроленинграда (как назвал его автор блестящего блокадного дневника архивист Георгий Князев).
Как оказалось несколько позже, это был конец очередной прекрасной эпохи. Мы все наивно полагали, что создадим настоящий блокадный музей, что возникнут центры блокадной памяти и блокадного знания, что будут сниматься по архивным материалам внимательные документальные фильмы и проходить выставки, где художники города (да и всего мира) будут улавливать и отражать образы ленинградского мучительного, властного прошлого. Главное — что разные поколения и разные профессиональные гильдии горожан будут воссоздавать отдельные судьбы и голоса блокадников.
Очистка проспекта 25-го Октября от снега с помощью грузового трамвая. 1942 год
Среди прочего именно Позднякова в 2017 году была вдохновителем первого курса по блокадному краеведению, когда группа американских студентов блуждала с нами по Петербургу в дискуссиях, где же она скрыта и как может быть вызвана, прояснена, запечатлена — городская память 1941 года.
Так был вызван из Депо блокадный трамвай, реплика того, который застыл в ноябре и вновь поехал в апреле, который стоял в феврале, полный замерзших мертвецов, — похожий, как сообщает один дневник, на блестящую елочную игрушку. Мы ехали белой ночью на дребезжащем аляповатом трамвае через мосты, студенты плакали, молчали и смеялись в изумлении. Я же думала о том, как именно, силой какой технологии можно придумать и создать трамвай памяти, который бы передавал и синхронизировал разные моменты, аспекты блокадного бытия (уныние-кошмар-надежду). Любопытно, что нечто именно в этом роде попытался сделать в своем важнейшем для нас фильме Сергей Лозница, избрав блокадный трамвай главным персонажем своего архивного монтажа.
https://www.youtube.com/watch?v=1bXPrsQEhFQ&t=191s
Именно эта многослойность и сложность исторической эмоции остается и по сей день для меня основной при рассуждении о том, что такое символика блокады, каковы могут быть ее памятки и памятники.