«Такого больше не снимают» — этот зрительский штамп, пожалуй, главное выражение ностальгии по советскому кино. Многие уверены: то кино было честным, поучительным, а главное — добрым. Лица артистов — другими. Система проката — другой. И даже цензура чуть ли не способствовала этой кинематографической доброте. Нет, «доброе кино» точно не было добрым, утверждает критик и поэт Игорь Гулин, а вот каким оно было, он объясняет в статье для Republic-Weekly.
Тот модус, в котором чаще всего смотрят сейчас советское кино, будто сам собой подразумевает ностальгию. Показательный ее симптом — комментарии пользователей на «Рутрекере», ютьюбе, «ВКонтакте». «Старый добрый фильм», «таких больше не снимают», «убили страну и ее искусство», «вот бы вернуться в то время» — подобные сентенции сопровождают любое произведение позднесоветского киноискусства, будь то комедии Рязанова, притчи Тарковского, производственные драмы о проблемах в управлении заводами, тягучие детективы о работниках органов, новогодние оперетты или какие-то вовсе несусветные отходы советской киноиндустрии. Эти комментарии — своеобразный ритуал, отправление культа. Объект же этого культа — прежде всего кинематограф эпохи застоя. Авангард 1920-х, сталинский соцреализм, оттепельная новая волна и тем более перестроечное кино подобных чувств не вызывают. Утраченная волшебная страна, призраки которой обитают в киноискусстве, — СССР времен Брежнева и Андропова.
Самая любопытная категория тут — «добрый фильм», штамп, магическим образом скрывающий удивительную аберрацию.
Позднесоветское кино — какое угодно: тонкое, внимательное, остроумное, но оно точно не доброе.