Кто по кому больше скучает: антивоенные россияне, вынужденные покинуть страну, по этой стране, или сторонники режима — по довоенным временам и жарким спорам с оппонентами? Публицист, писатель Дмитрий Быков уверенно отвечает: вторые! Специально для Republic-Weekly он объясняет почему.
Нынешняя эмиграция устроена парадоксально: раньше уезжали таланты, а гении оставались, потому что в России было интереснее, оригинальнее и перспективнее, чем за границей. И Шкловский, и Пастернак в 1922 году писали о Берлине примерно одно и то же: вырождение, скука, провинция, — а у нас ветер больших страстей. И оба вернулись после краткого отъезда, хотя обоим грозили неприятности: Шкловскому — большие, Пастернаку — обыкновенные. Это не помешало первому 26 лет спустя поучаствовать в травле второго (хотя никто не заставлял) и написать о нем гадость в «Курортной газете», в Ялте, где он пребывал на отдыхе. Но в 1922 году оба верили в то, что Советская Россия переживает небывалые времена.
Сейчас все по-другому.
В России остался «второй ряд», который получил небывалый шанс: все конкуренты оттеснены, а с государственной поддержкой можно повысить гонорары, тиражи и цитируемость.
Шедевров не написали, народных песен не создали, великого и даже сколько-нибудь приличного кино по идеологическому заказу (о котором так просили) тоже не вышло, однако локальная задача решена: стали первыми парнями и девицами в опустевшей деревне. И тут выяснилась забавная вещь: ностальгию испытывают не уехавшие, а оставшиеся. Этот оригинальный извод явно завершающейся имперской истории заслуживает анализа.
Нынешняя Россия, будем откровенны, к ностальгии не располагает. Оно, конечно, качество страны и переживаемый ею этап не столь важны: человек физиологически привязан к местам, где вырос; однако детерминирован он не только физиологией, больше скажу: чем выше его развитие, тем меньше он от этих биологических импульсов зависит.
Покидавшие царскую Россию тоже, конечно, все про нее понимали — и про монархию, и про гнилость, и про министерскую чехарду купно с неэффективным управлением, государственной фальшью, «чудовищным Распутиным во главе» etc.; но все-таки декорации были поприличнее: конфетки-бараночки, лебеди-саночки, гимназистки румяные, кокаином распятые в мокрых бульварах Москвы.
Москва собянинская довоенная была неэстетична, непоследовательна, напрочь лишена гостеприимства, а нравилась главным образом тем, кто превыше всего ценил комфортную доставку, то есть право пользоваться услугами гастарбайтеров и одновременно их презирать. Такая публика вполне могла остаться — и осталась.