В европейском прокате — фильм на русском языке, картина украинского режиссера Сергея Лозницы «Два прокурора» с Александром Филиппенко, Александром Кузнецовым и Анатолием Белым в главных ролях. Действие «Двух прокуроров» происходит в 1937 году — пиковом для советских репрессий. Главные герои — одновременно участники и жертвы Большого террора, которых губит не просто государство, но и надежда на то, что в этом государстве существует справедливость. О сложной моральной и исторической дилемме, актуальной и для 2020-х, специально для Republic-Weekly пишет журналист Александр Уржанов.

Прокат фильма «Два прокурора» в Берлине, где я живу: пара экранов, всего несколько дней в расписании, совсем маленькие залы. То, как негромко показали этот фильм, создает еще больший контраст с тем, насколько злободневным он выглядит. Уже несколько недель после сеанса я думаю про его самые отчаянные сцены, которые почти физически больно смотреть, — и они не о насилии, а о надеждах, которые герои вываливают на тебя, а ты понимаешь: эти надежды их и погубят. А ты смотришь и ничего не можешь сделать.

***

1937 год, в разгар Большого террора из тюрьмы НКВД в Брянске чудом попадает на волю сложенный вчетверо кусок картона размером с ладонь, на нем — требование прислать прокурора и разобраться с беззаконием, которое происходит в тюрьме. Сообщение еле умещается, слишком толстые штрихи букв: оно написано кровью.

Сегодня прокуратура известна как зловещий орган с богатыми репрессивными традициями; эти традиции формировались как раз тогда — в ускоренном темпе разверзшегося общесоюзного террора. Собственно интрига в фильме и крутится вокруг этой стремительной трансформации. Первый прокурор (Александр Филиппенко), который написал письмо кровью, — старый большевик, он преподавал право на советском юрфаке, а теперь попал под репрессивный каток и был запытан чекистами до жутких увечий; его дни очевидно сочтены.

Тем не менее это не поколебало его веру в революционную справедливость, и ему приходит в голову дикая для зрителя, но совершенно естественная для него самого версия: репрессивный беспредел НКВД происходит на уровне Брянска (а то и области!), в Москве об этом не знают, и надо как можно скорее об этом сообщить.

«Дойти до Сталина» — для нас совершеннейшая слепота и неуместное прекраснодушие, для него — совершенно разумный вывод, основанный на всем его богатом жизненном опыте. Он надеется, что верность себе в конце концов будет стоить того.