10 января 1946 года — 80 лет назад — в Лондоне прошло первое заседание Генеральной Ассамблеи ООН. Любителям realpolitik сегодня это может показаться наивным, но тогда многие — от неравнодушных обывателей до искушенных дипломатов — возлагали на новорожденную организацию огромные надежды. Считалось, что Генассамблея — лучший ответ человечества на уроки Второй мировой: международный парламент, который убережет мир от новых войн, поможет справиться с глобальной несправедливостью и поведет по-настоящему объединенные нации к прогрессу и процветанию.
И все же нельзя сказать, что Генассамблея совсем не оправдала ожиданий. Да, сегодня о ней чаще вспоминают в контексте мемов про «глубокую обеспокоенность», но из этого не следует, что собрание дипломатов со всего мира бесполезно по определению. Как именно Генассамблея сформировала наши представления о том, каким должен быть мир, и в чем ее создатели просчитались, рассказывает Максим Рычков.
Пример для нарушения
В исторической перспективе Генассамблею ООН уместно сравнивать с ее непосредственным предшественником — Ассамблеей Лиги Наций, созданной после Первой мировой и формально просуществовавшей до 1946 года. Ассамблея Лиги осталась в памяти потомков классическим примером первого блина комом.
Лигу во многом создавали по воле одного человека — искренне верившего в «мир во всем мире» 28-го президента США Вудро Вильсона. Европейские союзники по Антанте американцу, кажется, не мешали, но скорее посмеивались над его идеализмом. Франко-британский истеблишмент куда больше интересовали контрибуции с проигравших в войне 1914–1918 годов, чем перспективы устойчивого мира с ними. Поэтому Лигу Наций строили «на глазок»: со множеством врожденных дефектов и с напрасной верой в то, что высокие намерения компенсируют институциональную слабость.
Конкретно Ассамблею, представительный орган организации, беззубой сделали три обстоятельства:
- требование единогласия при принятии решений;
- невозможность обойти вето Совета Лиги (исполнительного органа, прообраза современного Совбеза ООН);
- отсутствие механизма формировать военизированные контингенты под эгидой организации.
В результате дипломаты в Женеве даже при всем желании не могли бить новых агрессоров по рукам. Тем более что фактический инициатор создания Лиги, США, так в нее и не вступил: конгресс, настроенный резко изоляционистски, выступил против. Два будущих инициатора Второй мировой — милитаристская Япония и нацистская Германия — поначалу в Лиге состояли, но уже в 1932–1933 годах вышли из нее добровольно и без ощутимых последствий. Логика была простая: «И что вы нам сделаете — осудите? Напишете бумажку?» Юрисдикция Лиги распространялась прежде всего на ее же участников.
«Лига Наций деградировала до дискуссионного клуба. Дискуссионного клуба — и ничего больше, притом клуба весьма скверного» (Франклин Делано Рузвельт, 1935 год)
В 1936 году Ассамблея и Совет пытались урезонить фашистскую Италию, вторгшуюся в Эфиопию, но санкционный пакет против Рима вышел смехотворным. В итоге Италия расправилась с жертвой — и затем, подобно другим агрессорам, вышла из Лиги. Лишь в декабре 1939 года, уже во время Второй мировой, дипломаты добились символического успеха — исключили СССР за агрессию против Финляндии. Ирония в том, что советские представители, в отличие от фашистов и нацистов, не хотели демонстративного ухода и терпеливо объясняли коллегам свою версию событий: мол, Красная армия не нападала на финнов, а лишь помогает новому «демократическому» правительству бороться с профашистскими боевиками.
Спустя пять лет — по причинам, понятным без пояснений — международный престиж СССР резко вырос. Изменились и США: прежний изоляционизм выветрился и из конгресса, и из президентской администрации. Все понимали, что новому миру нужна обновленная Лига Наций — и обновленная Ассамблея.