Михаил Ямпольский
Во второй половине 2025 года на мировой арене значительно усилилась борьба за мир в Украине. Первоначально эти усилия связывались с тщеславием Трампа, который хотел показать себя волшебником-миротворцем и получить в награду грааль Нобелевской премии мира. Но к концу года в борьбу за мир включились множество серьезных и влиятельных политиков. Возникает ощущение, что на смену самоупоению Трампа пришло чувство острой необходимости в завершении войны. Почему в конце 2025 года его стало разделять почти все международное сообщество — объясняет философ и культуролог Михаил Ямпольский.
Я полагаю, что война — это явление совершенно особого толка, тесно связанное с таким необъяснимым явлением, как ощущение цели. Это ощущение, как мне кажется, предопределяет оценку успеха или провала войны и создает режим относительной к ней терпимости или нетерпимости. Хорошим примером тут может послужить война 7 октября в Израиле. После первоначального шока Израиль развернул целую серию успешных (а иногда чрезвычайно успешных) операций — разгромил Хезболлу в Ливане, способствовал разгрому Асада в Сирии, нанес тяжелые удары по Ирану, от которых тот еще долго не сможет оправиться. Но несмотря на все эти успехи в какой-то момент военная операция в Газе стала все больше смахивать на провал. Причиной этому как будто были несколько десятков так и не освобожденных заложников и утратившие всякую боевую мощь остатки отрядов ХАМАС в подземельях. То, что с военной точки зрения могло быть оценено как успех, перестало им быть из-за длительности происходящего и в силу этого размывания цели. Время самим своим течением меняло оценку событий.
То, что начиналось как успешная война, постепенно обнаружило иное лицо — а именно нескончаемую эскалацию утратившего смысл насилия.
В каком-то смысле эта трансформация свойственна большинству войн, если они не кончаются триумфальной победой.
Чтобы лучше понять такого рода превращения, часто напрямую не связанные с ходом военных действий, я привлеку двух авторитетов: классика военной науки Карла фон Клаузевица и одного из ведущих немецких полководцев времен Первой мировой войны Эриха Людендорфа. Уже в начале своего капитального труда «О войне» («Vom Kriege» опубликован в 1832 году через год после смерти автора) Клаузевиц помещает главку, которую называет: «Война не состоит из одного удара, не имеющего протяжения во времени». Война у Клаузевица вписана в течение времени:
«Конечно, можно допустить, что одновременно вступят в дело все подвижные боевые силы; но это невозможно в отношении крепостей, рек, гор, населения и пр. — словом, всей страны, если последняя не настолько мала, чтобы первый акт войны мог охватить ее целиком. Далее, сотрудничество союзников не зависит от воли воюющих сторон. В природе международных отношений заложены факторы такого порядка, которые обусловливают вступление союзников в войну лишь позднее; иногда союзники окажут помощь только для восстановления уже утраченного равновесия».
Война всегда длится. Но время войны неоднородно. Аристотель когда-то полагал, что время возникает благодаря интеграции мгновения, состояния «до» и состояния «после» в некое единство. Французский философ Жан-Франсуа Лиотар, например, определял способность быть во времени как «способность объединять и удерживать — пусть даже лишь в возможности — множество отдельных моментов в едином акте присутствия». Совершенно очевидно, что когда такие моменты интегрированы в некое энергичное целенаправленное действие, возникающее из них время становится похожим на летящую стрелу. Время же бесполезного прозябания складывается в совсем иной временной континуум.
Война нуждается в быстро текущем времени. В значительной мере отсюда возникает идея Blitzkrieg — мгновенной стремительной войны. Каждый нападающий мыслит себе будущую кампанию именно в таком виде.
Но, чтобы время текло быстро, действие должно обладать внятной целью. Клаузевиц говорил о том, что наступающий всегда имеет некую цель — обычно овладение чем-то — и всегда стремится двигаться к этой цели. Именно поэтому, как мне кажется, Клаузевиц связал войну с политикой:
«Война есть продолжение политики, только иными средствами. Война — не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами. То специфическое, что присуще войне, относится лишь к природе применяемых ею средств».
Именно политика способна ставить цели, то есть организовывать общую траекторию движения. Военные имеют перед собой одну цель — уничтожить противника, но эта цель ограниченная и часто почти недостижимая (как показывает война в Газе). Да и стоит ли вообще начинать военные действия только для того, чтобы уничтожить какую-то армию на другой территории? Современник Клаузевица Жозеф де Местр так формулировал чисто военные задачи войны:
«Так по какому непостижимому волшебству готов он (солдат) при первом же ударе барабана <…>, не пытаясь даже противиться, а часто — с какой-то радостью, также по-своему характерной, устремиться на поле битвы и растерзать своего брата, ничем его не оскорбившего, — брата, который, в свою очередь, приближается затем, чтобы, если повезет, заставить его самого претерпеть подобную судьбу?»
Обороняющийся не имеет внятной цели, кроме одной — измотать и остановить агрессора. Тот, кто защищается, не имеет «политической цели» — его цель выживание. А потому он целиком обращен к борьбе и существует не столько в горизонте политики, сколько военной тактики и стратегии. Клаузевиц даже утверждал, что сам феномен войны гораздо теснее связан с обороной, чем с нападением (иногда, как известно, нападающие не особенно озабочены военными действиями и везут в багаже мундиры для парада победы):
«Если мы философски подойдем к происхождению войны, то увидим, что понятие войны возникает не из наступления, ибо последнее имеет своей абсолютной целью не столько борьбу, сколько овладение, а из обороны, ибо последняя имеет своей непосредственной целью борьбу, так как очевидно, что отражать и драться — одно и то же. Отражение направлено лишь на нападение и, следовательно, непременно его предполагает; между тем нападение направлено не на отражение, а на нечто другое, а именно на овладение и, следовательно, не предполагает непременно отражения».
Соответственно, защищающийся живет совершенно в ином темпоральном и смысловом горизонте. Он обычно поджидает агрессора:
«Понятие обороны тождественно с отражением; в этом отражении заключено выжидание, а последнее составляет для нас главный признак обороны, и в нем мы видим главное ее преимущество».
Это время выжидания вступает в прямое противоречие со временем действия, и, как в ином месте указывает Клаузевиц, «все время, которое протекает неиспользованным, ложится на чашу весов обороняющегося. Последний жнет там, где не сеял». Обороняющийся существует в двух временных континуумах — выжидания и действия, в то время как устремленность к овладению только в одном — поступательном. Задача обороны, которая реактивна по своему существу (поджидает и отвечает), — навязать такого рода темпоральность агрессору, перевести его из режима стрелы в режим реактивности. И это, как правило, удается, если война перестает быть «мгновенной».
Как только это случается, война превращается в систему действий и реакций на них, которые постепенно уподобляют воюющие стороны друг другу. Возникает то, что можно назвать «полярностью». Оборона, по Клаузевицу, в конечном счете навязывает нападающему включение в полярную систему действия и противодействия, когда каждая сторона только отвечает на действие противоположной. Ницше описывал эту полярность в категориях действия и реакции, принципиальных для его философии. Действие при этом оценивается им как позитивная сила, а реакция — как низшая, притом что она обладает не меньшей «волей к власти». Взаимная связка действия и реакции превращает их в карикатурные отражения друг друга. Делёз так сформулировал эту глубинную связь:
«Активные силы благородны, однако они оказываются перед собственным плебейским образом, отраженным реактивными силами».
Наступающий всегда в конце концов превращается в гротескного двойника обороняющегося и по ходу этого превращения утрачивает свою политическую цель. Рене Жирар, написавший книгу о Клаузевице, говорит о наступлении абсолютной полярности, когда на каждое действие следует все более жесткий ответ, так что в конце концов война становится войной на полное уничтожение, а овладение некой целью перерастает в тотальное уничтожение этой самой цели. Война становится бессмысленной бойней, в которой исчезает всякий вектор времени. Чем дольше идет война, тем менее в ней очевиден первоначальный смысл, декларированный напавшим. Все исчезает под грудой щебня и горой мертвых тел.
Нет сомнения в том, что украинская война в целом давно перешла в эту стадию приостановки времени. Именно поэтому, как мне кажется, российское командование с такой настойчивостью требует от своих войск постоянного, непрекращающегося наступления.
Вперед, вперед любой ценой, на мотоциклах или велосипедах во имя взятия никому не нужной деревни или города!
Мне кажется, тут проступает страх утратить хотя бы фантомную связь с целью и самой идеей наступления. Все происходит так, как если бы остановка хоть на минуту обнаружила бессмыслицу всего предприятия, кровавую эскалацию и глубинную трансформацию в собственный «плебейский образ». В конечном счете речь идет о превращении всей войны в предприятие тотального разрушения, в котором исчезает классический смысл войны как таковой. Возникает образ «тотальной войны». Любопытно, что в политической риторике, сопровождающей эту бессмыслицу, постоянно фигурирует слово «цель»: «будем сражаться, покуда мы не достигнем своей цели… поставленных перед СВО целей…» и так далее.
Нетрудно догадаться, что «целью» этой в реальности является полное уничтожение противника, Украины как таковой. Чем выше поднимается спираль эскалации насилия, тем труднее ей завершиться не дойдя до конца, то есть тотального, полного уничтожения всего вокруг. Речь тут уже не идет о политических целях, которые окончательно испаряются по ходу бойни. Все происходит так, как если бы российские политики боялись признать полную утрату целей, пусть «освобождение» русскоязычных городов и превращается в полное их уничтожение. Наличие мнимых целей создает иллюзию наступления и блокирует сознание уже свершившегося превращения наступающего в «реагирующего». Это похоже на самогипноз, когда вязнущее наступление на одном месте заслоняет собой тот факт, что кампания давно провалена и привела к тяжелейшим последствиям для России.
Я упомянул «тотальную войну». А значит, самое время обратиться ко второму проводнику в ад происходящего: генералу Эриху Людендорффу. Людендорф, по существу, возглавлял немецкие вооруженные силы в период завершения Первой мировой войны. Он был творцом Брест-Литовского мира, он организовал доставку Ленина в Россию в запломбированном вагоне, но он же довел немецкую армию до полного краха, хотя ему странным образом и удалось сохранить среди многих немцев репутацию непобедимого. После войны он уходит в политику, принимает участие в провалившемся нацистском путче 9 ноября 1923, но уже в следующем году становится депутатом Рейхстага от нацистской партии. После неудачной попытки избраться президентом и в связи с разногласиями с Гитлером он уходит из политики и посвящает себя писанию книг, среди которых наиболее значимой оказывается трактат по военному делу «Тотальная война», опубликованный в 1935 году. В конце января 1933-го он в письме к Гинденбургу, однако, проявляет прозорливость и пишет о Гитлере, которого Гинденбург привел к власти:
«Я торжественно предсказываю, что этот гнусный человек толкнет наш Рейх в бездну и погрузит нашу нацию в невообразимые несчастья. Будущие поколения будут проклинать вас в вашей могиле за то, что вы сделали».
Российская приверженность наступлению любой ценой напоминает мне ситуацию в Германии в 1918 году, когда армия в значительной степени утратила боеспособность и шла к неминуемому краху. Именно в это время главнокомандующий генерал Людендорф начинает серию бессмысленных и самоубийственных наступлений, прикрывающих собой реальное положение дел на фронте. Одно такое наступление разворачивается с конца мая до начала июня, а второе — в середине июля. В результате немецкая армия в 1918 году потеряла полтора миллиона человек, 800 тысяч только с марта по июль. Любопытно при этом, что когда государственный секретарь иностранных дел фон Хинтце спросил Людендорфа с глазу на глаз, может ли наступление 15 июля гарантировать окончательную военную победу, генерал ответил: «Да!»
Фон Хинтце был не одинок. Бесконечные наступления создавали в обществе ощущение близкой победы, а потому полный разгром стал для немцев полной неожиданностью. Себастьян Хаффнер по этому поводу замечает:
«Нельзя удержаться от впечатления, что Людендорф в это время уже был душевно нездоровым человеком. Это душевное нездоровье — после четырех лет непрерывного переутомления и нервного сверхнапряжения — приняло две формы: сначала бурное сопротивление признать факты; затем, когда факты более не позволяли лгать, столь же бурная решимость найти козла отпущения».
Известно, что таким козлом отпущения стал «жидомасонский всемирный заговор». Я, однако, полагаю, что тут речь идет не просто о психическом расстройстве, но о маниакальном цеплянии за идею наступления как некой стратегической догмы, требовавшей движения вперед вопреки всему.
И эта установка на самоубийственное наступление любой ценой получила осмысление в «Тотальной войне» — трактате, направленном на опровержение всех тезисов Клаузевица. Людендорф ведет себя как ницшевский нигилист, полностью подвластный реактивности, вызываемой в нем мыслью предшественника. В отличие от Клаузевица, Людендорф утверждает приоритет наступления над обороной. Но главное в книге — это систематическая атака на понимание Клаузевицем войны как способа достижения политических целей. Все в книге оказывается результатом переворачивания идей Клаузевица с ног на голову. Теперь политика должна быть полностью подчинена подготовке и ведению войны:
«Поскольку характер войны и характер политики изменились, отношения между политикой и военной стратегией должны быть пересмотрены. Все теории фон Клаузевица подлежат замене. Война и политика служат сохранению народа, но война остается высшим выражением расовой воли к жизни. Поэтому политика должна служить войне».
Поскольку война есть высшее проявление воли народа к власти, политика должна полностью подчинить себя войне, которая теперь не знает ни компромиссов, ни дипломатических решений и должна вестись только до полного уничтожения противника или до полного самоуничтожения. Тут нельзя остановиться на полпути. Это война тотального разрушения, не знающая различия между военными и гражданскими, ведь это способ мобилизации и утверждения нации. Французский философ Роже Кайуа заметил, что Клаузевица удерживало от такого видения войны трезвое понимание, что оно ведет к недопустимой экстремальности, которой и жаждет Людендорфф. Кайуа пишет:
«Клаузевиц останавливается, он чувствует нарушение логики в отделении войны от ее цели. Но его последователи сделают этот шаг…»
В такой системе координат не остается уже ни малейшей возможности для обороны. Наступление становится экзистенциальным основанием нации или расы как таковой. В сущности все политические цели тут подменяются движением к триумфу полного разрушения, апокалипсиса. Вот как формулирует это положение Людендорф:
«Наступление останется формой решающего боя — и именно это важно. Эту форму предпочтет любой, даже самый слабый, если противник оставит ему такую возможность. Наступление есть выражение гордого чувства превосходства, неуловимого, но придающего наступлению силу сражаться даже против численно превосходящего врага».
Следуя этой доктрине, Людендорфф и довел немецкую армию до полного краха.
Любопытно, однако, что он же сформулировал лживое, но эффективное объяснение произошедшего. По его утверждению, немецкая армия не была побеждена на фронте, напротив, она решительно и однозначно одержала верх. Поражение потерпел тыл, где враги расового единства немецкого народа — евреи, католики и масоны — нанесли Рейху удар в спину. Последствия этой подхваченной нацистами идеи хорошо известны.
Казус Людендорфа мне кажется вполне актуальным сегодня не потому, что он пытался опровергнуть Клаузевица и провалил войну, а потому, что подобные ему фигуры и выражаемые ими идеи возникают тогда, когда осмысленной политики больше нет и война становится самоцелью для сохранения власти и мнимого единства народа. Именно в таком контексте начинается нарастающее преследование внутренних врагов, а бессмысленное наступление, как дымовая завеса, прикрывает собой политический и военный провал: «Раз мы наступаем, у нас есть цель и мы идем к ее достижению».
И все же, несмотря на мантру об успехах и несокрушимости российского наступления, стрела времени перестает лететь, и возникает всеобщее ощущение остановки и перехода войны в стадию тотального и бессмысленного разрушения.
В сознании общества энергия действия и горизонт смысла исчерпываются, и ничто не может вернуть веру в какую-либо цель этого движения на месте. Именно ощущение этого сползания военной кампании в стадию чисто реактивной тотальной и абсурдной деструкции и побуждает политиков разных стран вдруг начать нестройным хором говорить о мире.