Маша Слоним
Фото Анны Тихоновой, из личного архива Маши Слоним
В издательстве Vidim Books вышла книга воспоминаний Маши Слоним «Возвращения. Несерьезный мемуар». В ней она пишет о своих родных (дед — дипломат Максим Литвинов, мать — переводчица Татьяна Литвинова, отец — скульптор Илья Слоним) и друзьях (Иосифе Бродском, Зиновии Зинике, Анатолии Наймане и др.), о работе в издательстве «Ардис» и на Би-би-си, об участии в диссидентском движении, эмиграции, возвращении в Россию, перестроечной и постсоветской журналистике с ее опасностями и самообманами. Много здесь и личного — например, впервые рассказанная история отношений с Андреем Зализняком и замужество с английским лордом Робертом Филлимором. Лев Оборин поговорил с Машей Слоним о ее книге и о том, что в нее не попало.
— Вы говорите, что не хотели писать серьезную книгу. У нее даже подзаголовок — «Несерьезный мемуар».
— Я к себе не отношусь серьезно, правда. Это не кокетство: я никогда в жизни не чувствовала себя взрослой. Такой вот идиотизм. Поэтому назвать книгу мемуарами мне казалось пафосным. Это просто рассказы из моей жизни, что ли. Ну и плюс у меня был такой синдром самозванца: «Куда ты лезешь?»
Я помню, как Варя Горностаева, издатель Corpus, вдохновленная «Подстрочником» Лунгиной, предложила мне тоже что-то подобное издать. Кажется, она представляла себе меня в роли, так сказать, летописца эпохи. Но Лунгина — серьезный человек и вообще человек замечательный, у нее прекрасная память, в том числе на разговоры. У меня совершенно этого нет. Вот убей Бог — не вспомню, о чем я увлеченно с кем-нибудь говорила пять часов подряд. Бывало, сидишь в гостях у друзей, всю ночь болтаешь за чашкой чая. Действительно чая мы, правда, не выпивали. А на следующий день думаешь: «О чем говорили пять часов?» У меня в памяти остаются скорее ощущения — настроение, впечатления от людей. Пытаешься вспомнить человека — и вспоминаешь свое отношение к нему: плохой — хороший. И это самое точное. А откуда он, из какой жизни — иногда трудно вспомнить.
— Было ли что-то, о чем совсем тяжело писать? О чем, может быть, не хотелось писать, но все-таки вы решили, что нужно?
— Ну, о личном, конечно. Я вообще человек открыто-закрытый, скажем так. Вот, например, о своих отношениях с Андреем Зализняком я никогда не писала и никому, кроме близких, не рассказывала. Но я знала, что не могу об этом не написать, потому что это очень важная часть моей жизни. И мне было сложно, потому что с Анютой, дочкой Андрея, мы не просто знакомы, а дружны. И я на самом деле трепетала очень. Я послала ей эту главу еще до выхода книги. К моему облегчению и счастью, она прямо одобрила. Сказала: «Как ты хорошо написала».
— Эта глава показывает Зализняка очень непохожим на тот образ, который был известен.
— Ну конечно. Он тоже был, кстати, не очень открытый человек, хотя он очень раскрывается в книжке, которую собрали его друзья и родные после его смерти, — «Прогулки по Европе». Она составлена из его писем из Парижа и воспоминаний.
— Имя вашей мамы Татьяны Литвиновой я впервые встретил в «Высоком искусстве» Корнея Чуковского. Вы рассказываете в книге, как работал ваш отец, скульптор Илья Слоним, и как ваша мама работала над живописью. А видели ли вы, как она работала над переводами?
— Ой, конечно. Кропотливо, очень-очень. Компьютеров же не было. И мама, и бабушка тряслись над каждым словом, над каждой фразой. Они обе печатали на машинке фразы и отдельные слова, вырезали, раскладывали на полу, вклеивали на столе. До того, как появился скотч, был какой-то клей — БФ-2 или что-то в этом роде. Мама очень серьезно относилась к переводам. И тогда давали достаточно много времени на перевод книги, культура переводов в те годы процветала. Не то что сегодняшние дедлайны. Конечно, сроки тоже были, но она могла работать месяцами, а то и годами над чем-то большим.
И она очень часто, конечно, советовалась с Корнеем Ивановичем. Он был для нее гуру языка, перевода. И наставник, коллега, друг.
Книга Корнея Чуковского с дарственной надписью сестрам Маше и Вере
— Вы в книге рассказываете о ваших детских отношениях с Чуковским — а как они изменились, когда вы выросли?
— Он очень по-отечески ко мне относился. Мама ему рассказывала о каких-то моих перипетиях, проблемах в университете. Я была не очень прилежной студенткой, гуляла, веселилась — всякое-всякое было молодежное. И он очень переживал и даже мне писал — у меня остались письма, где он меня поучает, но по-дружески, не противно. Не нудел. Проводил со мной такие отеческие беседы — был ближе, чем папа, почему-то. Папа нас побаивался, а мы — его. А Корней Иванович, конечно, детей не боялся, но и дети его не боялись. У него был удивительный rapport (взаимопонимание, умение сходиться. — Republic) с людьми любого возраста, и с детьми тоже. С ним было просто, легко можно было отшутиться.
Он мне подкидывал какие-то детские книжки, которые ему присылали. Я переводила одно время для московского радио: «Вечерняя сказка», так назывался цикл. И он даже хвалил мои переводы.
— Каким вы запомнили Переделкино 1950–1960-х?
— Поездки туда были действительно счастьем. Я не говорю даже про ежегодные костры первого апреля на участке у Чуковского. Вообще поездки к нему, библиотека… Это была отдушина! И я своего сына Антона тоже туда возила, так что и для него Чуковский многое значил.
— Кроме Чуковского, вы там ни к кому не ходили?
— Я уже не помню. Кого-то навещали в Доме творчества. На дачу к Пастернаку — не помню, чтобы ходили в детстве. Может быть, с мамой заходили, но это я очень смутно помню. Может быть, этого не было, я придумала. Уже во взрослой жизни, конечно, навещала сына Пастернака Женю и его жену Алену.
— Рассказывая о диссидентском движении, вы пишете, как в вашей юности «богемная жизнь перешла в подпольную или скорее с ней совместилась». Вы ощущали при этом какую-то преемственность с вашей семьей? В вольномыслии, в делании чего-то подпольного?
— Ну да, дедушка (Максим Литвинов — революционер, дипломат, нарком иностранных дел СССР в 1930–1939 гг. — Republic) подпольно распространял «Искру». Но преемственности с этим я не чувствовала, честно говоря. Я тогда как раз немножко стеснялась этой преемственности. Большевики у меня не были тогда в фаворе. А с мамой — да. Мы ходили с ней на митинг на Пушкинской площади 5 декабря, на площадь Маяковского, где читали стихи, хотя друг от друга скрывались. Потому что она не хотела, чтобы мы в это дело влезали. Скрывала от папы, потому что он за нас боялся. Но сама ходила, конечно. Это в воздухе висело.
— Как вы запомнили митинг в защиту гласности 5 декабря 1965-го?