Владислав Аксенов
из архива Владислава Аксенова
Когда речь заходит о творчестве во время войны, чаще всего слышишь расхожее выражение «Когда говорят пушки, музы молчат». Мало того, что это искаженная цитата из Цицерона (у него законы молчат, когда говорят пушки), но это еще и абсолютная неправда: начало войны, как мы помним по недавнему прошлому, может фонтанировать стихами. Война порождает музыку и песни, у нее появляются фольклор и театр, она обрастает фото- и кинодокументалистикой. О том, как власти воюющих стран управляют эмоциями своих граждан, о «культе уродства», «писательской булимии» и концепте «благородной ярости» историк Владислав Аксенов рассказывает Ольге Серебряной.
Эту беседу мы публикуем в партнерстве с лекторием Vidim Talks. 24 декабря Владислав Аксенов проведет открытую онлайн-лекцию о том, в каких ролях в годы Великой Отечественной войны могло выступать искусство и какие задачи оно решало. Вы можете зарегистрироваться на нее прямо сейчас.
— В своей лекции вы будете рассказывать, как советская власть управляла эмоциями граждан во время Великой Отечественной войны. Это не вполне согласуется, как минимум, со школьным представлением об истории, где рассказывают не об эмоциях, а о решающих сражениях армий и судьбоносных решениях властей. Расскажите, когда и при каких обстоятельствах историческая наука занялась эмоциями?
— Предметом моей лекции будут эстетические практики в годы Великой Отечественной войны в их различных проявлениях: и в качестве эмоциональной политики власти, и как низовая автотерапия. Наверное, я не могу полностью согласиться с вами по поводу традиций школьного преподавания, ведь выбранный мной ракурс не отменяет собственно военной или политической истории, а, наоборот, дополняет их.
Кроме того, традиционная историография уделяла некоторое внимание искусству военного времени, в школьных учебниках мы обнаружим среди иллюстраций какие-то произведения живописи, графики, фотографии 1941–1945 годов. Проблема тут в другом: в том, что искусство рассматривается преимущественно как вид пропаганды, хотя функции его намного шире, и среди важнейших из этих функций — эстетическая и психотерапевтическая. В этом плане, наверное, если говорить о методологии, уместнее начать не с истории эмоций, а с психологии творчества и понятия «эстетика». Напомню, что еще в XVIII веке немецкий философ Александр Баумгартен определил эстетику как учение о способах чувственного познания мира, причем он разрабатывал семиотическую теорию эстетических знаков. Эстетика должна была стремиться к гармонии означающего и означаемого. Современные ученые — например, автор недавно вышедшей на русском «Эстетики войны» Андерс Энгберг-Педерсен — обращают внимание на то, как эстетические поиски переформатируют наше восприятие мира. Другими словами, сегодня эстетика стремится к снятию ценностно-когнитивных противоречий между реальностью и нашими представлениями о ней, нашими ожиданиями, но одновременно это приводит к конструированию «виртуального», воображаемого мира, который можно описать через понятие «постправды».
Творчество экстремального времени, особенно периодов войн, как раз наглядно демонстрирует такой диссонанс.
Собственно, меня на эту проблему натолкнули источники периода Первой мировой войны. Работая с дневниками комбатантов, публицистикой и художественными произведениями, я обнаружил феномен, который обозначил как «эстетизация уродства». Одна из сильнейших фобий Первой мировой войны — это страх перед аэропланами или цеппелинами и особенно перед ночными бомбардировками. Но в журналах появлялись статьи, где ужас перед авианалетом сочетался с восхищением ими, как будто авторы впадали в какой-то эсхатологический экстаз.
Севастополь, 1944 год, фотография Евгения Халдея
Восхищение художников перед несущими смерть машинами искусствоведы относят к «культу уродства», одним из ярких представителей которого можно назвать итальянского поэта-футуриста Филиппо Маринетти, а среди живописных образов отметить работы русского художника Николая Калмакова. Нечто подобное мы обнаруживаем и в годы Великой Отечественной войны: рядовые солдаты, журналисты, работники тыла в своих дневниках, письмах, художественных текстах фиксируют мгновения, когда страх вдруг сменяется восхищением, чувством почти религиозного экстаза. Доминирующим эстетическим образом у комбатантов, наверное, был пейзаж ночного боя с разноцветными следами трассирующих пуль, раскрывавшимися люстрами осветительных ракет на фоне черного неба. В фотографиях Евгения Халдея, Дмитрия Бальтерманца, Якова Халипа, Натальи Боде и других обнаруживается обращение к композиционным приемам живописи XVIII века — например, к эстетике жанра «каприччо».
В такой эстетизации войны есть своя психологическая механика. Во-первых, срабатывает эстетический инстинкт, присущий большинству социализированных людей, то есть человек удовлетворяет потребность в поиске красоты. Во-вторых, эстетизация смерти приглушает страх перед ней и наделяет смерть неким экзистенционально-эстетическим смыслом через ее глорификацию. В-третьих, прежде всего для тех, кто профессионально занимается творчеством, создание произведений в военные годы позволяет нормализовать и рутинизировать экстремальную повседневность. Все это работает как механизмы психической защиты, психотерапевтические практики.
— Вы анализируете, как люди справлялись с реальностью войны с помощью «художественно-терапевтических практик». А какие представления о травме войны были тогда у советской психиатрии?
— В годы войны, в том числе в блокадном Ленинграде, продолжали работу психоневрологические диспансеры, ученые-психиатры пытались теоретически осмыслить опыт военных лет, разработать оптимальные способы психологической помощи. Конечно, главные усилия врачей были направлены на лечение функциональных заболеваний солдат с тем, чтобы вернуть их в строй, но признавалась важность в том числе и психотерапевтических бесед.