Ольга Ивинская и Борис Пастернак
В октябре 2025 года в парижском издательстве Grasset вышла книга Андрея Козового «Les Exilés. Pasternak et les miens» («Изгнанники. Пастернак и моя семья»). Это биография его матери, филолога и мемуаристки Ирины Емельяновой, и отца — поэта и диссидента Вадима Козового. Но помимо семейной хроники, это и чрезвычайно интересные размышления о том, как силовое поле Бориса Пастернака преобразовывало судьбы всех, кто в это поле попадал.
Ирина Емельянова — дочь Ольги Ивинской, знаменитой московской красавицы и пастернаковской музы, одного из прототипов Лары из «Доктора Живаго», адресата «Свидания» и «Лета в городе», женщины, в которую был влюблен Шаламов и которую клеймила в своих мемуарах Лидия Чуковская. Внук Ольги Ивинской рассказал Дмитрию Быкову о своей книге мемуаров, влюбленном Пастернаке, равнодушии к Живаго, неравнодушии к Хармсу, пятой волне, белом коне, стихах отца, плечах борца и скандалах в Антивоенном комитете**.
— На обложке вашей книги — Пастернак с вашей мамой, Ириной, но, кажется, Пастернак и ваша бабушка Ольга Ивинская не главные герои этой книги?
— Моя книга — семейная сага, написанная «внуком Лары» и одновременно историком, который имел доступ к неопубликованным документам из семейного архива. Я родился в 1975 году в Москве и прожил 10 лет в той самой квартире около Чистых прудов, в Потаповском переулке, где бывал когда-то Пастернак. Вследствие различных перипетий, которые я описываю в книге, в десятилетнем возрасте я эмигрировал во Францию вместе с родителями и старшим братом. Так что общение мое с бабушкой прервалось рано и возобновилось только в конце восьмидесятых, когда ей разрешили выехать в Париж.
Обложка книги Андрея Козового «Изгнанники. Пастернак и моя семья»
Начинается книга со смерти отца 22 марта 1999 года. Эта смерть была полной неожиданностью. Пишу потом об отцовских корнях: Козовые — украинские евреи, дедушка — марксист-антисталинец. Мой отец родился в Харькове. В 1957 году, студентом истфака МГУ, был арестован как член кружка Краснопевцева, приговор — восемь лет мордовских лагерей. Потом — материнская линия, где, конечно, бабушке посвящена глава, но она не главная. Главное — знакомство родителей в лагере, как их объединила любовь к поэзии. После освобождения описываю их судьбы в брежневском СССР на фоне разрядки с Западом: отец стал переводчиком французских поэтов и поэтом, переписывался с французскими авторами и боролся с властями за право на выезд во Францию с моим старшим братом Борисом (Боря родился в 1965-м, болел — у него РАС). Их выпустили, наконец, в 1981 году, дальше была разлука на четыре года и воссоединение в 1985-м после поездки в СССР президента Миттерана, с которым отец встречался.
Пишу о том, как отец любил Россию, русский язык, как страдал в изгнании, как родители стали въездными и проводили в России некоторое время после 1989 года, болели за Ельцина в 1991-м и разочаровались в нем в 1995-м, после Чечни (бабушка тогда порвала портрет Ельцина, который у нее висел на двери: «Маленький народ на своей земле», — говорила она). Как пытались тщетно вернуть архив Ольги Всеволодовны, конфискованный КГБ в 1960-м. В конце книги возвращаюсь к смерти отца, рассказываю о том, как смерть отца-поэта привела к выбору профессии сына-историка. Так что, конечно, дух и судьба Пастернака присутствуют, но я хотел в какой-то степени отмежеваться от этой истории, про которую столько написано. Хотел акцентировать роль матери, ее судьбу. Вписать роман в общий контекст семейной истории.
Если пользоваться кинотерминами — книга одновременно приквел, сиквел и спин-офф истории ОВ и БЛ.
— Кстати, как складывались ваши отношения с «Доктором Живаго»? По моим наблюдениям, у каждого с этим романом свой роман, и я считаю его не только великим, что очевидно, но и хорошим, что редко сочетается. Есть там страницы, заставляющие меня по-детски (или по-стариковски) рыдать. Как он вам — и в какой степени Ольга Всеволодовна была похожа на Лару, по вашим наблюдениям?
— Возможно, я вас разочарую, но я никогда не испытывал к этому роману особых чувств. Как и многие другие, впервые познакомился с ним через фильм. Музыка и кино — вот это меня интересовало в первую очередь. Литература сама по себе никогда не была моей страстью, и, если уж быть откровенным до конца, мне всегда приходилось себя заставлять читать «классику», которой меня пичкали родители. Многие годы я был глух к поэзии, сильно огорчая отца (с возрастом стихи стал ценить больше, но до его произведений, думаю, не дорасту никогда). Зато юмор, особенно черный, воспринимал всегда хорошо. Абсурд и фантастику чувствовал нутром. Моими любимыми авторами были и остаются Гоголь и Хармс.
Я, безусловно, унаследовал от деда по отцовской линии, Марка Ильича, любовь к политической истории и интерес к международным отношениям. Читал и перечитывал «1001 анекдот» Юлиуса Телесина, потом Дору Штурман. И потом, не забывайте — какое-то время все, связанное с Россией, вызывало у меня отторжение: я мыслил себя как француз, хотел быть «как все». Читая роман в 1989 году, когда его наконец-то выпустили в СССР, я многого не мог понять — душевные порывы героев и рассуждения про революцию, гражданскую войну, Гулаг и коллективизацию. Кроме этого, имя Лара — Лариса — мне казалось некрасивым, никак не сочеталось с моей «Игой Сеевной», как я ее называл в детстве. Да и родители меня в семейную историю почти не посвящали, хотели, наверное, чтобы у меня было «нормальное детство».
Ольга Ивинская с внуками Андреем и Борисом
из личного архива Андрея Козового
Гораздо позже я стал понимать, что к чему: в конце 1990-х, после успеха во Франции «Черной книги коммунизма» (1997), публикации воспоминаний мамы в России, которые тоже имели успех, меня заинтересовала судьба семьи, роль ЦК, ГБ, ЦРУ. Я стал интересоваться тем, что у историков принято называть the Cultural Cold War. От имени ОВ могу, кстати, сказать, что отношение ее к роману было тоже прохладным.
— Быть не может.
— Мама свидетельствует. Бабушка выросла на другой прозе Пастернака («Детство Люверс», например, или совсем ранней). И эта первая часть о гимназистке, соблазненной старым кузеном… Восхищалась она другим — прекрасными страницами о бессмертии, христианстве и пр.
— Лара, по выражению Домбровского, «женщина играющей судьбы». Что было в Ивинской такого рокового, что вокруг нее закручивались отношения, бури, доносы, аресты, самоубийства, клятвы и т.д.? Почему именно эпохи террора порождают этот тип роковых красавиц, и насколько Ивинскую можно назвать русской femme fatale?