Олег Лекманов
О презрении Анны Ахматовой к эмигрантам последние годы вспоминают особенно часто. Ахматовские строки про «быть с моим народом» постоянно цитируют в спорах уехавших и оставшихся, не особенно задумываясь о том, насколько судьба и выборы, вставшие перед ее поколением, далеки от сегодняшних. В рубрике «Воскресная проповедь» Олег Лекманов вспоминает о другом эпизоде ее биографии — встрече с поэтом и главным критиком русской эмиграции Георгием Адамовичем в Париже в 1965 году. Это рассказ о том, как люди, сделавшие противоположный выбор, спустя десятилетия могут услышать и понять друг друга.
Пятнадцать лет назад на одной литературоведческой конференции я сделал доклад по поводу небольшого фрагмента из очень трудной для понимания поэмы Пастернака «Высокая болезнь» (1928). Фрагмент был такой:
Из этой умудренной дали
Не видишь пошлых мелочей.
Забылся трафарет речей
И время сгладило детали.
А мелочи преобладали.
<…>
Уже я позабыл о дне,
Когда на океанском дне
В зияющей японской бреши
Сумела различить депеша
(Какой ученый водолаз!)
Класс спрутов и рабочий класс.
А я пред тем готов был клясться
Что Геркуланум факт вне класса.
Но было много дел тупей,
Классификации Помпей.
Я долго помнил назубок
Кощунственную телеграмму:
Мы посылали жертвам драмы
В смягченье треска Фудзиямы
Агитпрофсожевский лубок.
О каких «мелочах» и «подробностях» здесь идет речь? О какой «зияющей японской бреши»? И что за «агитпрофсожеский лубок» имеется в виду?
В приведенных строках Пастернак вспоминает о так называемом «великом землетрясении» 1923 года в японском регионе Канто. Оно началось 3 сентября (8,3 балла по шкале Рихтера) и унесло жизни более 143 000 человек. Город Иокогама тогда был полностью стерт с лица земли. Громоздкое слово «агитпрофсож» (характерная советская аббревиатура) расшифровывается как «агитационный комитет профсоюза рабочих железнодорожного транспорта». Деятельность агитпрофсожа всесторонне освещалась в железнодорожной газете «Гудок», в которой Пастернак, так же как Илья Ильф, Валентин Катаев, Юрий Олеша и Михаил Булгаков, некоторое время подрабатывал. В номере «Гудка» от 5 сентября 1923 года и была напечатана «кощунственная телеграмма», в которой от лица советского народа выражалась солидарность, но не со всеми пострадавшими японцами, а только с представителями японского пролетариата:
«Мы, экскурсанты 1-й сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки СССР, собравшиеся на праздник смычки города и деревни, узнав о постигшем японский пролетариат и трудовые массы бедствии, шлем всему японскому пролетариату и трудящимся Японии от лица многомиллионного крестьянства, рабочих, красной армии и представителей автономных и союзных с нами республик свое братское соболезнование».
Вот эту телеграмму и «помнил назубок» автор поэмы «Высокая болезнь».
В прениях по докладу выступила моя знакомая — замечательный человек и выдающийся богослов. Она сказала, что реконструированные в докладе конкретные подробности, конечно, очень интересные, но большого значения они не имеют, поскольку все мы и так прекрасно понимаем, в чем состоял основной посыл Пастернака.
Почему я сегодня вспомнил это давнее обсуждение?
Потому что вопрос о том, важны ли «мелочи», «детали» и прочие подробности, кажется мне едва ли не ключевым вопросом в наше страшноватое время.
Стремительное, чтобы не сказать бешеное, развитие всевозможных технологий приучает людей к торопливому, лихорадочному поглощению новостей, достопримечательностей, искусства, самого окружающего мира, наконец. В начале этого года я решил пересмотреть свой любимый фильм, «Восемь с половиной» Федерико Феллини, и с ужасом поймал себя на том, что вместо наслаждения очередной тягучей, неторопливой сценой раздраженно бормочу под нос: «Ну, ладно, я понял, что дальше? дальше что?»