Николай Бахарев остается одним из самых парадоксальных фотографов позднесоветского времени. Его портреты, подчас шокирующие своей откровенностью, показывают людей в момент уязвимости и одновременно раскрывают власть фотографа, управляющего ситуацией. Обнаженные модели у Бахарева — не про «советскую эротику» и не иллюстрация избитого тезиса про «секс в СССР», к которому его работы часто пытаются свести. Напротив, в этих кадрах возникает особая зона напряжения: между интимностью и постановкой, доверием и контролем.

В эпоху, когда этические границы в искусстве обсуждаются особенно остро, работы Бахарева требуют нового честного взгляда: что мы видим на этих снимках — подлинную близость или тщательно выстроенную сцену? Фотография Бахарева сегодня открывается по-новому: как документ времени и как пространство непростых этических вопросов.

«Нам предоставлено право лишь думать, что мы свободны. Полная свобода действий — только в наших головах. Для нас неприемлема сама возможность другой творческой жизни, не говоря уж о невольной демонстрации того, что эта другая жизнь имеет определенные преимущества. Показать окружающим, что можно жить иначе, значит подвергнуть их искушению, лишить опоры на самодостаточное размеренное бытие». Написавший эти слова фотограф Николай Бахарев всей своей работой опровергает написанное. Его фотография не укладывается ни в какие рамки, обнажая их узость.

Художник похож на свое искусство — и Бахарева сложно определить. Эта независимость, неудобная для интерпретаций свобода — наверное, первое, что приходит в голову при мысли о фотографе. Есть большой соблазн использовать затертую формулу «художественный мир», но в случае с Бахаревым она звучит не так уж бессмысленно. Какой азбукой можно описать эту вселенную?

Из цикла «В интерьере», №20, 1989

Из цикла «Вместе», №27, 1991–1993

Из цикла «Вместе», №8, 1982

Из цикла «Вместе», №41, 1995

Из цикла «Диванчик», №2, 1991–1993

Из цикла «Сюжеты», №12, 1993

Из цикла «Развлечение», №20, 1992

Из цикла «Диванчик», №5, 1991–1993

Из цикла «Диванчик», №8, 1991–1993

Н — Новокузнецк. Николай Сергеевич Бахарев родился в деревне Михайловка в Кемеровской области. Вся биография в одну строчку: рано потерял родителей, до совершеннолетия воспитывался в детском доме. Работал слесарем на Кузнецком металлургическом комбинате. Снимал горожан, работая в службе быта. Всю жизнь живет в Новокузнецке.

В моей памяти этот город существует словно в двух параллельных мирах. Это город рабочих людей, заводчан и шахтеров, людей, говорящих мало, а бьющих метко. Город серого цвета и простых рифм. И одновременно это город с особой художественной культурой, с авторами, художниками, ставящими совсем не провинциальные вопросы. Так сложилось, что за пределами Новокузнецка о них незаслуженно мало знают.

Бахарев и принадлежит этим двум мирам, и спорит с ними. Результаты его многочасовых сессий слишком откровенны, чтобы понравиться «клиентам», — что бы он ни говорил о том, что выполняет лишь просьбы моделей «делать красиво», — и сама практика жизни свободного художника мало понятна людям с регламентированной заводским гудком жизнью. Принадлежность к миру искусства отвергает и сам автор, говоря: «Место проживания, контекст, безусловно, накладывает отпечаток на художника, и в этом плане я не исключение. Однако в моем случае диалог с "псевдоинтеллигенцией" города Новокузнецка породил во мне желание найти материал, который бы показал безусловную нашу совдеповскую принадлежность. Ведь, по сути, та высокая духовность и культура, почти не присутствовавшая в нашей жизни, о которой так любят говорить наши "художники-творцы", живет только у них в головах и не имеет никакого отношения к реальности». Этот поиск реального определяет всю авторскую стратегию Бахарева.

П — Пляж. В этом поиске автор нашел особое пространство, свободное от социальной условности общества, позволяющее не быть частью коллектива, — пляж. Место на берегу Томи в тени черных тополей летом заполняется отдыхающими горожанами. Нельзя сказать, что оно совершенно свободно от социальных ролей, но роли эти — другие. Шахтеры с въевшейся в веки угольной пылью и оттого словно с подведенными глазами. Женщины, опекающие детей и своих спутников. Татуированные тела. Парочки и компании.

Частное вырывается в общественное, выявляя не социальные, а гендерные роли. Снимки пляжного цикла — как правило, прямые портреты, в которых тела красноречивее лиц. Люди на них выглядят незащищенными, но это совсем не похоже на типологию в зандеровском смысле. С Зандером Бахарева иногда сравнивают, но, кажется, схожесть проявляется только в последовательности, с которой оба автора — Август Зандер и Николай Бахарев — взаимодействовали с портретируемыми ими людьми. Зандер снимал людей в социальных ролях, Бахарев — людей вне социального. Эти неудобные, но при этом очень гармоничные фотографии фиксируют то, что остается в человеке, когда социальная принадлежность снята вместе с одеждой. И, скорее, не столько фиксируют, сколько воссоздают отношения между людьми в ситуации допустимой в общественном пространстве интимной близости. Пляжный цикл называется «Отношение».

Из цикла «Отношение», №14, 1980

Из цикла «Отношение», №17, 1980

Из цикла «Отношение», №28, 1978–1980

Из цикла «Отношение», №35, 1978–1980

Из цикла «Отношение», №1, 1978–1980

Из цикла «Отношение», №5, 1985

Из цикла «Отношение», №3, 1988

Из цикла «Отношение», №36, 1980–1985

Из цикла «Отношение», №69, 1991–1993

Из цикла «Отношение», №64, 1993

Из цикла «Отношение», №84, 1994–1997

О — Отношение. «Постепенно я пришел к пониманию, что, только перестав оглядываться на общепринятые нормы морали, выйдя за рамки навязанных условностей, можно добиться некой убедительности и достоверности изображаемого. Но чтобы модель смогла преодолеть зажатость и закомплексованность во время работы, смогла свободно позировать без оглядки на общепринятую мораль, должны установиться доверительные отношения с фотографом, которые могут перерастать и в более интимную связь. И фотограф, на мой взгляд, не вправе избегать такого сближения. Это, скорее, часть его работы с моделью». Саморазоблачающий текст.

Практика Бахарева, его подчеркивание необходимости личного, интимного контакта для того, чтобы добиться подлинности изображаемого, сейчас воспринимается спорно. Конечно, в 80–90-е годы прошлого века вопросы границы допустимого в искусстве не обсуждались, но из перспективы современности метод фотографа нарушает эти границы.

При этом сам Бахарев говорит о процессе иначе. Он описывает моменты работы как проникновение в чужую жизнь, как особый эмоциональный контакт: «Здесь как раз и осознаешь, что фотография — это не столько документ, сколько проникновение чужой жизни в собственную, даже когда меньше всего этого хочешь. Это как знак любви, высказанный через интонацию искренности. Мастерство зачастую в том и состоит, что фиксирует нефиксируемое, подтверждающее неповторимость и значительность индивидуального».

И действительно, если всмотреться в жесты и взгляды его моделей, можно увидеть, как близость между людьми иногда проявляется в почти случайных прикосновениях. Но эта кажущаяся нежность возникает в условиях, где сам фотограф определяет правила игры, и потому воспринимается сегодня неоднозначно: она одновременно реальна и сконструирована, интимна и поставлена перед камерой, хрупка и связана с его властью над процессом.

В интервью и авторских текстах Бахарев представляет свои фотографии как результат его взаимодействия с моделью и с представлением модели о «красивом». Часто на снимках в интерьере присутствуют знаки некоторой иной жизни — книги с репродукциями, фотографии и живописные полотна. Раздевая своих моделей, фотограф «затевает игру в позирование», результатом которой после многочасовой сессии может стать «выставочный кадр». Один из ста снимков, по подсчетам самого автора.

«Условность портрета такова, что выразить и выявить "внутреннее" можно лишь с помощью жеста, пластики тела и мимики, которые проговариваются о личных переживаниях и желаниях. А интимный портрет (личностный) — это где человек живет, а не служит, где запирается ото всех или остается наедине лишь с самыми близкими людьми. Здесь неприемлемы понятия общественной морали и этики, то есть социальной нормы с системой авторитарных немотивированных запретов: право, мораль, традиции».

Из цикла «Диванчик», №1, 1991–1993

Из цикла «Диванчик», №21, 1999

Из цикла «Диванчик», №5, 1991–1993

Из цикла «Вместе», №32, 1991–1993

Из цикла «Диванчик», №13, 1994–1997

Из цикла «Диванчик», №7, 1991–1993

Из цикла «Диванчик», №10, 1991–1993

Из цикла «Диванчик», №6, 1991–1993

Из цикла «Вместе», №38, 1990

Д — Другие. Успех фотографий Бахарева — в их обжигающей откровенности. Успех этот заслужен последовательностью работы и многолетним трудом, но вряд ли адекватен масштабу автора. Для западного — а вслед за ним и зрителя московских галерей (автор стал известен на Западе раньше, чем в России) — люди на фотографиях Бахарева однозначно «другие». Распространенные интерпретации творчества Бахарева часто бывают поверхностными. Одни прочитывают его работы как демонстрацию советской сексуальности (набившая оскомину фраза про «секс в СССР» присутствует в каждой второй критической статье о Бахареве), другие видят в Бахареве человека, с дотошной точностью показавшего убогость жителей далекой провинции. Бахарев известен, но не понят. В документальном фильме «Для народа» (реж. Аркадий Павлов, Новокузнецк, 2003) Бахарев говорит: «Я есть они». В системе отношений, которая складывается в работе Бахарева с моделями, он, конечно, доминирует и ведет, и цель его — разоблачить, но не в смысле вывести на чистую воду, а в значении раздеть и показать, какой человек есть на самом деле.

В — Власть. Всячески подчеркивая невозможность для себя и своего окружения духовных оснований творчества, Бахарев представляет себя как продукт советского времени. И если в тоталитарном дискурсе телесность подавляется, то практика фотографа вроде как «освобождает» тела от давления социального. Но довольно жесткие и последовательные действия демонстрируют почти тотальную власть над моделью. Многочасовые сессии, в которых человек становится неким «материалом», но подчиняется не заранее сформулированному плану, замыслу, а возникающим в процессе взаимодействия решениям. Часто эти композиционные решения опираются на художественные открытия прошлого (отсюда множество визуальных отсылок к живописи и фотографии в его работах), точнее, преодолевают их, как бы заново устанавливая эстетические категории. Бахарев захватывает своих моделей, в подавляющем большинстве женщин, иногда пары, в пространство, где он определяет границы допустимого, границы выразительного, границы подлинного. Эта власть, с одной стороны, приносит невероятные результаты, с другой — объективирует моделей. И хотя происходит это не в канонах вульгарной эротики, обвинения в манипулировании не безосновательны.

Э — Этика. Сегодня, рассматривая работы Бахарева, трудно уйти от вопросов этики. Между намерением раскрыть «подлинность» человека и реальной уязвимостью модели существует пространство власти, которое фотограф неизбежно занимает. Интимность, которую мы видим в его снимках, рождается не только из доверия, но и из неравных условий. И именно поэтому эти фотографии продолжают волновать: они одновременно откровенны и проблематичны, нежны и жестки, живут на границе между искусством и насилием. Вопрос о границах, о согласии, о власти остается главным для сегодняшнего взгляда на фотографии Бахарева.

Все фотографии в статье: Николай Бахарев